До него мне никто этого не говорил. Никогда. Те пошлые комплименты во дворе, конечно, не в счет. Все, что было до Дима, – не в счет.
– Ты очень красивая, – повторил он. – Но жаль, что у тебя такая стрижка. Тебе было бы так хорошо с длинными волосами.
Я провела рукой по своим коротким темноватым прядям, с досадой вспомнив о том, как и почему решила подстричься.
– Я вижу тебя с длинными волосами, – мечтательно продолжал Дим, влюблено глядя на меня. – Ты идешь, а ветер развевает их. И все как в замедленной съемке.
Смутившись, я перевела все в шутку:
– Это ты уже мысленно режиссируешь наш будущий первый клип?
Засмеявшись, мы покатились в траву.
***
Какие-то невероятные трансформации происходили со мной с тех пор, как в мою жизнь вошел Дим. Словно то мое, правильное, верное, настоящее, которое до этого почему-то было скрыто от меня, теперь стало мне доступно. С Димом все стало легко и возможно. Он преобразил мою жизнь. Он преобразил и меня.
После смерти отца я была словно замороженной. Я была одиноким, обиженным, ожесточенным моллюском, который решил навсегда закрыться от внешнего жестокого мира в своей тесной раковинке. И вот пришел Дим и аккуратно начал извлекать меня из этого добровольного заточения. Поверив теплу его бережных нежных рук, я оттаяла и раскрылась. Я снова почувствовала, что живу.
С Димом ко мне пришло стойкое ощущение неминуемого безмятежного счастья. Впервые с тех пор, как несколько лет назад моя жизнь так жестоко рухнула, я снова ощутила это давно забытое мной состояние. После того, как думала, что такое уже невозможно. И теперь я хотела делиться этим счастьем со всеми, с кем соприкасалась. Просто с людьми, которых встречала на улице. Я ничего не могла поделать с перманентной счастливой улыбкой на моем лице. Она поселилась там помимо моей воли и никуда не хотела уходить. Мне казалось, все должны согласиться с тем, что теперь я такая.
Однажды, пробегая мимо магазина, я заметила, что с крыльца на меня злобно косится та самая продавщица, которая обсчитывала меня, когда я была ребенком. Увидев ее злые глаза, я удивленно подняла брови.
«Странная… Как можно вот так, с ненавистью, смотреть? Разве не видит она, что это долгожданное счастье – за все, что я до этого пережила? Что я имею на него право? Что я его заслужила?»
Уверенная в своем нерушимом праве на счастье, я улыбнулась еще шире и побежала дальше, высоко задрав подбородок.
Мир, который со смертью отца застыл и стал бесцветным, с приходом Дима снова пришел в движение и обрел свои прежние краски. Я начала видеть их во всем, что меня окружало. Это прекрасно, когда расцвет твоей любви приходится на позднюю весну. Поздняя весна – мое любимое время года. Когда все вокруг покрыто свежей, чистой, светло-салатовой травой. Когда уже установилась теплая погода, но еще нет удушливой жары. И когда цветут деревья. Вокруг моего дома все заросло белыми цветками дички и черемухи. Они заполнили не только наш двор, но и весь город. Мы с Димом любили гулять, наслаждаясь красотой и терпким ароматом цветущих деревьев. Мы подносили ветви к лицу и погружали носы то в белое, то в нежно-сиреневое кружево, вдыхая его свежую, пьянящую сладость.
На аллее перед педагогическим колледжем ветви дикорастущих яблонь были так густо усеянными белыми цветками, что почти не видно было листьев. Когда мы, взявшись за руки, проходили под ними, я запрокинула голову: наверху, надо мной, закрывая небо, раскинулся белый цветочный свод. Белоснежный ажур, чистый, как наряд невесты. Я радостно закружилась на месте, и перед моими глазами закружился этот свадебный хоровод.
– Ты знаешь, что ты похожа на цветущую ветвь? – сказал Дим.
Пританцовывая, я побежала вперед по аллее. Счастье любви и полнота молодой жизни переполняли меня. «Мне счастлИво», – весело подпрыгивало в груди мое сердце.
Дим, смеясь, бежал следом. А деревья вырастали над нами, сбоку от нас, со всех сторон. Они окружали нас, оберегали наш путь, как добрые стражи, посвященные в наши самые сокровенные сердечные секреты.
Когда-то давно, четырнадцать лет назад, я родилась среди такой же цветущей, душистой, весенней красоты. Я проснулась рано в то счастливое утро своего рождения. Мы договорились встретиться в «нашем» парке – там, где прошло наше первое свидание. Дим ждал меня там с огромным букетом ирисов (который вызвал настороженные взгляды матери, когда я принесла его домой). Мой Красивый был необычайно серьезным в то утро, даже каким-то торжественным. Из-за пазухи Дим достал открытку.
– Я написал эти слова для тебя. Послушай!
Он раскрыл открытку и прочел:
«Ребенок-котенок! Сегодня твой день рождения! Ты любишь цветущие ветви… Ты сама похожа на одну из них. Оставайся всегда такой же прекрасной и иди по жизни легко. Я желаю тебе огромного счастья, мой любимый человек! Пусть тебе встречаются только добрые и светлые люди! И никогда не забывай, что у тебя все получится!»
Я слушала, радостно улыбаясь.
– А сейчас – главный подарок!
Дим поднял лежащую в траве гитару, продел плечо в лямку, принял серьезный вид, подходящий под торжество момента, и, глядя мне в глаза, начал нежно перебирать струны. Он частенько на слух подбирал мелодии, но этой я никогда не слышала, он раньше ее не исполнял. Мелодия была незатейливой, но полной какой-то необъяснимой романтики, чего-то чистого, светлого. Дим сначала играл тихо и плавно, перебирая струны легкими касаниями пальцев, а потом внезапно с силой ударил по ним. Мотив изменился.
«Так это песня, – поняла я. – Вот сначала был куплет, а теперь припев – более короткий и динамичный, даже в чем-то… рокерский, бунтарский, как мы любим. Как рок-баллада. Но чья? Что это за группа?»
Песня казалась такой знакомой, но я напрасно вспоминала, где я могла ее слышать. Дим закончил играть и плавно отвел руку в сторону. Струны какое-то время продолжали звенеть и вибрировать.
– Ну как?
– Это было… так красиво!
– Как ты думаешь, что это?
– Это точно песня…
– Так!
– Что-то знакомое, но вот слов не могу вспомнить…
Дим довольно и загадочно улыбнулся.
– Правильно, не можешь вспомнить, потому что слов пока нет.
Я смотрела на его поддразнивающую улыбку. Диму явно нравилось мое замешательство.
– А что ты представляла себе, пока я играл? Ну, вот что ты видела?
Я задумалась.
– Тихий летний вечер, закатное солнце, широкие поля, освещенные этим солнцем, и… возможно, полет большой красивой птицы над этими полями… Эта музыка, Дим – это молодость, это свобода. Это путешествие с любимым человеком по просторам какой-нибудь прекрасной страны…
Меня внезапно осенило:
– Это в чем-то, наверно, даже… я сама. Нет, это мы с тобой!
Дим был невероятно доволен. Его лицо сияло. Он явно услышал то, что хотел услышать. Захлебываясь от восторга, он объяснил:
– Ну, конечно, это ТЫ, потому что это музыка для твоей первой песни! Вот почему она тебе знакома, но слов не помнишь – ты их просто еще не написала! Но когда-нибудь это сделаешь!
Он снял с плеча ремень и положил гитару в траву.
– Я сочинил эту музыку для тебя. И… вот, – он достал из кармана и протянул мне кассету. – Я записал ее на пленку. В настоящей студии.
Пораженная, я взяла из его рук кассету.
– Ты можешь слушать ее, когда захочешь. А когда придут слова – завтра или через годы – ты их запишешь.
Ну разве он обычный человек, мой Дим? Ну разве можно было в него не влюбиться? В тот момент, с кассетой в руке, которую он мне протягивал, он казался мне Внеземным – из космоса… или из Будущего. Какими волшебными, божественными вихрями занесен он в мою беспросветную жизнь?
– Дим, ты космический! Ты знаешь об этом? Ты не с Земли.
– Извини, что подарок такой… незатейливый, и я… пока не могу подарить тебе что-то… ну, более материальное… Но это все обязательно будет – с первого гонорара. Обещаю.
Я бросилась ему на шею. Он еще извиняется! Мелодия, написанная специально для тебя, любимым человеком, который по совместительству еще и талантливый музыкант, – разве может быть что-то круче? За то, что он такой – лучше всех других – мне достался, я не верила своему счастью.
– Космический…
Я уткнулась носом в его грудь. Его рука нежно гладила мои волосы. Люди, проходившие по дорожке, удивленно смотрели на двух подростков, которые нескромно обнимались среди бела дня, в парке, прямо у всех на виду.
***
По закону природы цветение продлилось недолго. Суровый резкий ветер, такой нередкий гость в мае, за считанные часы сбил весь цвет. Мы, обнявшись, сидели на лавочке в полюбившейся нам аллее возле педагогического колледжа. Асфальт под нашими ногами был покрыт снегом из белых опавших лепестков. Опыт прожитой потери никогда до конца меня не оставлял, даже в объятиях Дима. Порой, посреди блаженного умиротворения наших с ним встреч, на меня, как на эти беззащитные деревья в цвету, налетал безжалостный сатурнианский Ветер Прошлого. Настойчиво начинали пульсировать мои виски.
«А что если жизнь сомнет меня, прямо посреди этой любви? Она ведь уже схватила меня на бегу за волосы – когда я была ребенком. Какие еще испытания она приготовила для меня?»
Не знаю, откуда взялось у меня это тревожное чувство: что все это закончится, что у меня неминуемо отнимут, отберут мое счастье… Это как в ясный, солнечный, безмятежный день предчувствовать бурю, признаков которой пока нет и в помине. Поразительно, но это предчувствие какой-то угрозы и скорой боли как раз и приходит обычно посреди солнечного безмятежного дня – вот такого, как этот. Да-да, именно такие дни оно и выбирает. И это ужасно.
Охваченная внезапным страхом за наше будущее, я подняла голову и спросила Дима:
– Дим, а что будет с нами? Что ждет нас впереди?
Он, не задумываясь, без тени тревоги, ответил:
– А впереди… впереди нас ждет… ЛЕТО!!!
Дим вскочил и сделал стойку на руках. А потом… Он выпрямился и стоял передо мной: такой высокий, красивый, со светлыми взъерошенными волосами и лучистыми глазами – как юный бог солнца. И моя тревога развеялась без следа. Сердце замерло от любви, нежности, восхищения и ожидания того светлого будущего, которое непременно ожидает нас двоих.
***
Мой дом стоял на самой окраине Города Высоких Деревьев. И прямо за ним – полянка, тянувшаяся до небольшого леска. А слева от леска начинались сельскохозяйственные угодья – желтые квадраты, засеянные пшеницей.
Стояла середина июля. Мои волосы понемногу отрастали, и к ним возвращался их прежний золотистый оттенок.
– Ты светлеешь, – говорил Дим, пропуская между пальцев пряди моих волос. – Ты знаешь, что ты солнечный свет? Как тот, что сейчас льется на нас сквозь стекло. Ты золото. Ты такого же цвета.
Мы, как обычно, устроились у окна, уютно развалившись в старом широком кресле и мечтательно глядя вдаль. Я склонила голову Диму на плечо, его пальцы нежно перебирали струны гитары. Я слышала его родной хрипловатый голос, который тихо, полушепотом, напевал над моим ухом строки старой песни*:
Don’t you cry tonight, I still love you baby,
Don’t you cry tonight.
Don’t you cry tonight, there’s a heaven above you baby,
And don’t you cry tonight.
И сейчас эта безмятежная картина словно стоит перед моими глазами: тихий летний вечер, я и Дим, его ласковое пение под легкое дребезжание струн, его нежный бархатный голос над моим ухом и эти поля, бескрайние поля, золотые поля, залитые закатным солнцем.
Словно предчувствуя, что случится дальше, я почему-то подумала тогда, посреди этой безмятежности:
«Запомни этот день. Навсегда сохрани его в своем сердце. Таких дней не будет много. Ты потом будешь собирать их по крупицам, как золотой песок».
* Guns N’ Roses, Don’t Cry
***
– Ребенок-котенок, а поехали кататься?
В тот день Дим приехал ко мне на стареньком мотоцикле, который он гордо назвал своим «байком».
– Где ты его взял?
– Купил у соседа, у которого он ржавел и пылился в гараже. Вложил в него все свои сбережения!
Довольный собой, Дим битый час с восторгом, взахлеб, рассказывал мне, как он чинил и «приводил в чувство» свой «байк», как он его «усовершенствовал». Точнее, «реанимировал».
– Представляешь, там даже педалей не было! Сосед их, наверно, сдал на металлолом!
Он расхохотался.
– Я еще хотел заказать на него рисунок, но на это у меня точно не хватит денег. Вот только если ты мне что-нибудь нарисуешь.
– Зачем он тебе? – спросила я, указывая на «байк».
Дим чмокнул меня в щеку.
– Чтобы легче было добираться к моему ребенку-котенку! И быстрее. Больше не нужно привязываться к расписанию автобусов. И потом – я всегда мечтал о собственном байке. Гонять, летать по широким загородным трассам… Это же лучший способ прийти в себя, когда в душе ураган!
Я погладила его взъерошенные светлые волосы. Бунтарь мой!
– А в твоей душе часто бывает ураган?
– Бывает иногда. Когда взбесят.
Когда мы, надев шлемы, оседлали «байк» и Дим нажал на газ, местные отморозки, потягивающие во дворе пивко, прервали свои пустые пьяные беседы и уставились на нас. Оглушительно взревел мотор. Мы вихрем сорвались с места, и отморозки, с самого начала люто возненавидевшие красавчика Дима, теперь возненавидели его еще больше. Молча провожали они нас мрачными взглядами. А кумушки, которые целыми днями просиживали во дворе, зорко наблюдая за всеми, кто проходил мимо, – в ужасе чуть не попадали со своих лавочек!
А мы помчались за город – к тем самым полям, на которые любовались из моего окна. Мы неслись вдоль этого бескрайнего, волнующегося желтого моря пшеницы, среди которого то тут, то там мелькали красные точки маков и синие звездочки васильков. Пьянящий ветер дул нам в лицо. Дим управлял «байком» по-взрослому, уверенно, но мальчишеский азарт от быстрой езды захлестывал его. Придя в особо сильный восторг и раж, не в силах сдержать себя, он заорал во все горло:
– Свобода! Мы свободны, слышишь!
– Даааааааааа!
Я сидела сзади, обхватив Дима и крепко в него вцепившись, и тоже орала, что есть мочи. Я напрочь забыла про свои уроки вокала и про то, что надо беречь голос.
Дома меня ждал непростой разговор с матерью. Оказалось, ей донесли, что ее дочь уехала на мотоцикле с незнакомым красавчиком, который «намного старше ее».
– Неправда. Ему столько же лет, сколько и мне.
– Да при чем здесь возраст? Я тебе разве про это? Сядь!
Мать не могла взять в толк, как это девушка может разъезжать на мотоцикле.
