– Не нравится мне все это, слышишь? Это опасно и неприлично. Я тебе не разрешаю.
– Но мы же в шлемах!
– Дело не в шлемах!… Не надо тебе с ним встречаться.
Когда на следующий день я рассказала обо всем Диму, он с присущей ему горячей решимостью тут же ответил:
– Хочешь, прям сейчас переедешь жить ко мне? Я увезу тебя к нам. Моя мама не против наших отношений.
Я вспыхнула.
– Ты что! Говоришь так, как будто мы взрослые…
– А мы и есть взрослые.
Дим нажал на педаль газа, и «байк» резко сорвался с места. Мы неслись по дороге вдоль леса. Там, чуть подальше, на небольшом пригорке стояла старая заброшенная часовня. Мы в прошлый раз проезжали мимо нее. Сегодня ее белые стены светились на солнце так, что часовню было видно еще издалека. Дим свернул на обочину и остановил «байк». Какое-то время мы сидели и молчали. Под своей ладонью я чувствовала сильные удары его неспокойного сердца. Дим повернул голову и сказал:
– Давай поженимся в этой старой церкви на горе. Я узнавал: в ней до сих пор проводят службы.
Я рассмеялась и потрепала его за чуб.
– Глупый! Нам всего четырнадцать.
Опять он думает, что все так просто! Что пожениться не сложнее, чем организовать рок-группу. Я прижалась щекой к его плечу, почувствовав прикосновение и запах его кожаной байкерской куртки. Как же я его люблю. Невозможно!
– Нам нужно обвенчаться, – упрямо повторил Дим. – Так будет правильно.
– Зачем? – я крепче обняла его и прижалась к нему всем телом. – Мы и так принадлежим друг другу. И всегда будем принадлежать – без всех этих глупых церемоний.
***
– Выгляни в окно!
Дим примчался ко мне в то утро какой-то дико радостный, с озорной хулиганской улыбкой. Я только проснулась, еще не до конца раскрыла глаза.
– Зачем?
– Ну выгляни в окно!
Он настойчиво тянул меня туда. Я подошла к окошку: и что же такого интересного я там могла увидеть?
– Видишь?
Я улыбнулась и покачала головой: на асфальтовой дороже, которая тянулась вдоль дома, белой краской огромными буквами было написано «Ребенок-котенок! Я люблю тебя!». Вот Дим!
– Ты псих. Ты знаешь об этом?
Мой псих ничего не ответил. Он развернул меня, притянул к себе и своими зелеными глазами захватил в плен мои глаза.
– И зачем ты это сделал? Скажи мне.
Я подумала о том, что теперь эту надпись будет видеть весь дом. Дим продолжал смотреть мне в глаза. Я улыбнулась. Он любил меня так, как любит дерзкий и нежный мальчишка. Ну что еще он мог выкинуть?
Все лето мы провели вместе. Дим приезжал утром, когда мать уже уходила на работу, и уезжал перед ее возвращением. Теперь, когда у него появился «байк», он больше не зависел от расписания автобусов. Это было счастливое и беззаботное время. Мы объедались викторией, которую собирали за городом, на плодово-ягодной станции. А сколько порций обжигающе-ледяного мороженого мы съели за это лето! Со скольких одуванчиков, смеясь, сдули друг другу в лицо невесомый воздушный пух! Мы разъезжали на «байке» по всему городу и по загородным трассам, валялись в траве, мечтательно глядя на проплывающие над нами облака. И, конечно, почти всегда с нами была его гитара.
– Дим, а сыграй мне ту песню, «мою»…
Я часто просила его об этом. Дим послушно начинал перебирать пальцами струны.
Еще мы облюбовали одну из скамеек в аллее педагогического колледжа. Нам нравилось сидеть там и слушать музыку. Один наушник в ухе Дима, второй – в моем. А наши головы соприкасаются. Как и наши мысли. Мы слушали все подряд: и наши любимые старые рОковые песни, и современные непритязательные песенки, так популярные в те годы – про девушку и студента или про то, что нас не догонят.
В августе мать с неспокойным сердцем оставила меня дома одну и на неделю уехала погостить к своей троюродной сестре. Напоследок, у порога, она посмотрела на меня каким-то странным предостерегающим взглядом.
Дим несколько раз оставался у меня ночевать. По ночам мы стояли на балконе, устремив пытливые мечтательные взоры в звездное небо. Помимо любви к мотоциклам и старому доброму року, моя юношеская любовь грезила о космосе – за что он и получил от меня кличку «космонавтыш». У нас было много таких забавных ласковых прозвищ. Дим часто рассказывал мне о далеких звездах, о планетах, о летящих во тьме астероидах.
– А Венера – самая прекрасная планета – на деле представляет собой раскаленную неприветливую пустошь: температура там 470 градусов и идет металлический дождь. Или из серной кислоты, я точно не помню. А вообще, там жарко так, что свинец может расплавиться! Представляешь! А какие там адские ветра… И углекислый газ в атмосфере. Это просто царство кошмаров! Самая жуткая поверхность во всей Солнечной системе!
– Ты что, Дим! – я вспомнила, что когда-то учила в школе на уроках истории античности. – Венера – это же планета любви! Нет! Быть не может. Ты что-то перепутал, космонавтыш.
Я поддразнивающе потрепала его за чуб. Дим тем временем мечтательно продолжал:
– Но красива, ничего не скажешь! Сияет поярче самых ярких звезд. У нее поразительное альбедо – сияющая способность. Отношение отраженного света к падающему. А Юпитер – это газовый гигант… Да-да: вся эта огромная, просто гигантская планета состоит из облака водорода и гелия! А внутри – каменный лед и что-то еще. И на нем такие вихри, ты знаешь, которые дуют вот уже триста лет! … Ну да, кажется, триста…
То, что он говорил, казалось невероятным, завораживающим. И откуда он все это знает?
– А эти его вековые ветра и вихри образуют причудливые узоры. Такие красные завихрения… Словно его нарисовал художник… Ты бы могла его нарисовать!
Дим хорошо знал карту млечного пути и, показывая на созвездия, называл их мне.
– Видишь треугольник из ярких звезд? Это Вега, Денеб и Альтаир. Они образуют Летний треугольник. А так они входят в состав трех разных созвездий. Вот это Лебедь. А там Орел. Видишь? Они в форме креста, как будто раскинули крылья. А этот огромный раскоряка – Змееносец. А вон там, в самом низу, выглядывает Стрелец – мой знак.
Дим с нетерпением ждал августовского потока Персеид – прекраснейшего звездопада. Но до него было еще около недели, а пока мы нашли себе другое развлечение. Мы внимательно всматривались в небо, ища спутники. Нужно было среди всего этого множества звезд умудриться разглядеть одну движущуюся – это и был спутник. Мы по-детски соревновались, кто больше спутников заметит. Дим отдавался этому занятию с присущим ему азартом. Я смотрела на его темный профиль на фоне звездного неба, и сердце мое заходилось от нежности. Я представляла себе, как мы, взявшись за руки, летим между всех этих таинственных звезд и планет, поддерживающих нас своим молчаливым сиянием. Планеты и звезды были на нашей стороне, я была в этом уверена. Даже «злая» Венера! Вся Вселенная была за нас – разве может быть иначе?
Глаза Дима, мечтательно устремленные ввысь, светились в темноте ночи. Я вглядывалась в темную зелень этих глаз. Все звезды мира отражались в ту ночь в зеленых глазах Дима.
– Все эти звезды над нашими головами… Ведь они горят здесь именно для нас.
Я прижалась к нему и положила голову ему на плечо. Я верила, что это так.
– Космический мой.
Легкий ночной ветерок шелестел листвой и травами. Перед нами вдали темнели неясные силуэты высоких деревьев и соседних домов. Не было ни души, никого, кроме нас – в целом мире. Где-то внизу, в траве, любовно стрекотали кузнечики. Все было проникнуто такой невыразимой тайной и романтикой. С сердцами, полными надежды и восторга, положив ладони на край балкона, смотрели мы вдаль, словно балкон был нашим космическим кораблем, а над нами расстилалось оно – звездное море нашего будущего. Доброе к нам, юным, оно обещало и манило, раскрываясь перед нами во всей своей неземной красоте. Казалось, весь мир принадлежит нам. Я закрыла глаза и остро ощутила, что я совершенно счастлива. Словно что-то распахнулось, развернулось во всю мощь внутри меня. Захотелось, чтобы все люди на земле стали такими же счастливыми, чтобы никогда не было потерь и боли…
– Я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя, Дим.
В темноте наши пальцы нашли друг друга и переплелись – как тогда, в нашу вторую с ним встречу, когда мы в первый раз обменялись прикосновениями. Сейчас я понимаю – это были самые счастливые моменты моей жизни: тихая летняя ночь и мы с Димом, держась за руки, всматриваемся в звездное небо. Над нашими головами – тысячи звезд. Мы молоды, мы счастливы. Мы сильные и смелые. У нас все впереди. Весь мир расстилается перед нами, а мы радостно глядим на него с нашего балкона. Боже, где все это? Где наша счастливая юность? Куда канула? Все, все сметено беспощадными годами!
***
Наступала осень.
А значит, снова школа, и снова уроки, которые вынудят нас видеться реже. В эти последние дни лета и нашей свободы мы не могли насмотреться друг на друга. И словно не могли надышаться. Местные кумушки, с раннего утра и до самых сумерек дежурившие на своем «наблюдательном посту» – на лавочках перед домом, – провожали нас взглядами, возмущаясь видом нашей детской любви. Их разговоры сразу затихали, а давно потухшие глаза недобро загорались, когда мы с Димом, держась за руки, выходили из подъезда.
Мать так и прозвала этих любопытных квочек – «лавочки».
– Почему они сидят там целыми днями? – недоумевала она. – Ну целыми днями! Неужели у них дома нет никаких дел? У меня, например, и минутки свободной нет! Уже закрутилась вся!
– Не знаю, может, их не пускают домой? – с улыбкой предположила я.
На самом деле мне было не до смеха. Я бесилась, видя, какими глазами смотрели «лавочки» на моего Дима. Когда мы вместе выходили на улицу, и его рука лежала на моем плече, а моя – на его талии, я слышала за спиной осуждающее бормотание. Я с вызовом вскидывала подбородок.
«Да, он меня обнимает. При всех. И что здесь такого? За этого человека я выйду замуж. А вообще мы вам не аттракцион! Прекратите на нас глазеть!»
Я хотела кинуться и выцарапать их любопытные завистливые глаза, чтобы только они не пялились на нас. А еще – укрыть моего Дима, спрятать от этого неуместного разглядывания. Ведь он мой! Только мой.
– Дим, ты лучше подъезжай не со двора, а с другой стороны дома, со стороны леса. Я услышу, что ты приехал, увижу тебя в окно и выйду.
Но все равно, несмотря на все меры предосторожности, нам не удавалось ускользнуть незамеченными. Любопытные завистливые глаза! В нашем городке от них негде было укрыться. Я знала, что соседки невесть что о нас напридумывали и невесть что о нас говорят – все самое грязное, мерзкое, пошлое …
Я рассказала Диму, что мечтаю о побеге от пошлости. Он сказал, что это чертовски хорошая идея. И добавил, что теперь мы будем мечтать об этом побеге вместе. Да что там мечтать! Готовиться!
– Я увезу тебя отсюда на своем «байке». Вот только накоплю немного денег. А что? Вещей у нас мало – мы привяжем их к сидению. И умчимся прочь – только они нас и видали! Но сначала обвенчаемся в той часовне на горе.
Опять он за свое!
– Нас не обвенчают. Нам слишком мало лет. У нас даже паспортов еще нет.
Я смеялась над ним, но сердце мое замирало.
– Обвенчают, – по-взрослому твердо и уверенно сказал Дим и выразительно на меня посмотрел. – Они не посмеют отказать двум последним романтикам.
Желание уехать, уехать отсюда как можно скорее стало нестерпимым. Я мысленно собирала свои нехитрые пожитки. Дим прав – получается совсем небольшая сумка. Мы привязываем ее к заднему сидению. Дим давит на газ, «байк» с ревом срывается с места, и мы, забрав с собой свою любовь, машем городу ручкой и уносимся прочь – навстречу нашей новой жизни. Эти мысли придавали мне сил держаться.
А пока мы уезжали на берег реки, волнистой линией пересекающей Город Высоких Деревьев. Там росли самые огромные и высокие деревья – вековые. Мы с Димом выбрали среди них «свое дерево». Мы любили сидеть в обнимку, прислонившись спинами к его широкому стволу и слушая, как над нами шелестит листва.
Нам казалось, что только здесь нас никто не находил.
***
Держась за руки, мы шли к «байку».
Я не увидела, как с другой стороны к подъезду подходила мать, которая в тот день возвращалась с работы раньше обычного. Она задержалась под козырьком, обеспокоенно глядя нам вслед. Проводив нас взглядом, «лавочки» окликнули ее:
– Сколько лет твоей дочери?
– Четырнадцать.
– А по виду не скажешь! Кажется, что больше.
Мать промолчала.
– Гляди! – сказали соседки. – Натворят делов!
Со старых деревьев у дома тихо опадали желтые листья, устилая дорожку, по которой мы только что прошли. Мать тревожно смотрела в ту сторону, куда умчалась на мотоцикле ее непослушная, своенравная, упрямая дочь.
Когда я вернулась вечером домой, мать на кухне пила чай. Ее движения были нарочито медленными и подчеркнуто спокойными – недобрый знак.
– Видела сегодня твоего… Вот что… Он мне не нравится. Я тебе уже говорила об этом.
Я внутренне напряглась и зажалась – приготовилась к обороне.
– Ты ведь его совсем не знаешь.
Мне было интересно услышать, чем же ей так не угодил мой Дим – самый прекрасный, самый добрый, самый лучший на свете. Но мать ничего не сказала, лишь сделала презрительное ироничное движение уголками губ. Я открыла шкафчик, достала кружку и тоже начала наливать себе чай, стараясь не смотреть на мать. Я услышала ее тяжкий вздох.
– Не стоит влюбляться в красавчиков, дочь. Это самое худшее, что может с тобой случиться.
Я сделала вид, что не слышу ее.
– Еще настрадаешься из-за него.
Оставив на столе кружку с налитым и не выпитым чаем, я ушла в свою комнату и громко захлопнула за собой дверь.
***
В сентябре еще было тепло, и уроки физкультуры проходили во дворе, на школьном стадионе – том самом, с креслом для арбитра, на которое я любила забираться, когда была маленькая.
В тот день мы играли в баскетбол. Мои одноклассники с азартом перехватывали друг у друга мяч и с остервенением, всем скопом, носились от одного кольца к другому – так, словно это было жутко интересно и увлекательно. Я – самый неазартный игрок в мире – просто бегала с ними, лишь делая вид, что тоже увлечена процессом. Никогда не любила я эти бессмысленные телодвижения.
Вдруг вдалеке я заметила фигурку, которая приближалась к полю. Сердце неприятно екнуло. Я не видела ее несколько лет. Странно, мы ведь ходим в одну школу. Где она пропадала все это время?
ЗАВИСТЬ ЗОВУТ КАТЯ.
Да, это была она. Подросшая, с округлившейся фигурой, с полными ляжками, выглядывающими из-под короткой, похожей на теннисную, юбочки, но все с той же дурацкой стрижкой «под горшок» и хмурым недобрым взглядом из-под тяжелой черной челки. Казалось, что выросло только ее тело. Голова и прическа остались прежними, детскими. Судя по всему, она тоже заметила меня, еще издали. Подойдя и встав у края поля, на котором мы играли, Катя буравила меня своими черными глазами. Я делала вид, что не замечаю ее. Какое-то время Катя стояла, переминаясь с ноги на ногу. Ей, очевидно, хотелось сказать мне что-то гадкое – я видела это по ее лицу, бросая на нее быстрые взгляды. Но слова как будто не шли ей на ум. Помнится мне, она всегда туго соображала – еще с детского сада.
– Актриса! – наконец выплюнула Катя.
Ух ты, надо же! Я даже хмыкнула. Этой устаревшей кличкой меня уже год как никто не обзывал. Мне почему-то стало дико смешно – почти до истерики. Делая вид, что Кати здесь нет, я вместе с остальными побежала в другой конец площадки. Катя последовала за нами вдоль границы поля.
– Убегаешь. Боишься меня?
Боковым зрением я видела, как она перемещалась туда-сюда, в зависимости от того, куда переходил мяч, а с ним и галдящая толпа игроков. Но вскоре Кате надоело бегать вдоль края поля, откуда ей меня не достать, и она вышла к нам, на середину площадки.
– Актриса! – повторила она настойчивей.
Она преградила мне путь. Я посмотрела в ее черные глаза. А потом опустила взгляд. На ногах у нее были какие-то нелепые белые гольфы – как у первоклассницы.
