* * *
Хочу тебе секрет открыть
И дать совет при этом:
Поэтом можешь ты не быть.
Ну так не будь поэтом!
(Из несбыточного)
Витковский лежал на диване, глядя в квадрат нового пластикового окна, и мысленно рифмовал «сало» с «синагогой». Лирики добавляла монотонная, в самое ухо, песня любимицы кошки.
Сегодня ему снова приснился сон, который неоднократно уже повергал его в холодный пот и вызывал тревожные мысли. Он бежал, задыхаясь и ощущая тяжесть дорожной сумки; по спине струился ручеёк пота, во рту пересохло. Поезд, вскрикнув прощальным гудком, показал ему свой хвост.
Сколько же поездов Гриня встретил и проводил на своём железнодорожном пути! Имей он отношение только к салу и никакого – к синагоге, яркая карьера была бы ему обеспечена наверняка. А так… Ему иногда казалось, что даже тогда, на советской железке, он был журналистом: память запечатлела и время от времени выхватывала такие сюжеты, что, будь Витковский просто диспетчером, ревизором или каким другим специалистом транспорта, его друзья не ржали бы так откровенно, до слёз, упрашивая снова и снова рассказать ту или иную историю.
«Дэ хвист?»[4 - «Где хвост?» (Укр.)] – Он готов был предаться воспоминаниям, но заиграла мобилка. На дисплее высветился неизвестный ему номер.
– Да-да, – ответил Гриня, одновременно подумав: «А может, и нет-нет…»
Мой голос показался ему знакомым. Да чего там показался: он отчётливо вспомнил эпопею с квартирой, выездом семьи абонента в Израиль – и совершенно не обрадовался.
– Очень рад. Неожиданно. Говори: чем обязан?
Когда Витковский переходил на официальный тон, он изменял местному диалекту и звонко выговаривал букву «г». Я знал это и не стал тянуть:
– Григорий Зельманович, мне нужен Николаенко. Не знаете ли вы его новых координат?
– Меня устраивают старые.
– Но ведь офис…
– Офис – да, уже нет.
– Так, пожалуйста, назовите старые.
– Но тебе же нужны новые.
Повисла пауза. Витковский прерывать её не спешил: входящие звонки были бесплатными. Я неприлично молчал, затем поблагодарил за то, что меня узнали, и попросил передать Николаенко мой номер. Если тот позволит быть услышанным.
«Вот вам, здрасьте, сон», – сбросив с себя кошку, подумал Гриня. Он сел на диване, характерным движением взлохматил волосы, что подразумевало – расчесал. Посмотрел на часы: было десять двадцать. Отложил мобилку, взял трубку домашнего и набрал номер Николаенко:
– Дрыхнете? – вместо приветствия обратился он к То-мочке. – А я тут стишок придумал, вот, послушай: «В моих отношениях с Богом всё время что-то мешало: то лень, чтоб пойти в синагогу, то вкусное с прорезью сало».
– Класс, – искренне отреагировала Тома. – Тебе Гена, небось, нужен?
– Зачем мне Гена? Я с женщинами привык, вот даже ещё один стишок сообразил: «Пойду похвастаюсь жене: я так е… на стороне…» А Геннадий Васильевич уже не спят?
Тома передала трубку мужу.
– Григорий Зельманович?
– Геннадий Васильевич?
Оба расплылись в улыбке.
– А у меня для вас есть подарочек, – продолжил Гриня, – и готов его вручить.
– Ну, лучший наш подарочек – это ты.
…Как обычно бывало после встреч с Витковским, у семьи Николаенко наутро болела голова, а матёрый предусмотрительный Гриня, приняв с вечера аспирин, уже в девять часов бодрым голосом справлялся об их здоровье. В ходе застолья Гриня, конечно, вспомнил о телефонном звонке, но, посовещавшись, мужчины решили, что шкурного ничего быть не может; поддерживать чей-то бизнес они не собираются, и вообще, тема Фонда давно перестала интересовать. За это даже выпили.
Но и этой ночью Гриня почему-то вновь догонял тот же поезд: «Дэ хвист?»
«Что-то я зачастил», – удивлённо отметил про себя Витковский и, не изменяя традициям, прочёл Томе по телефону стишок: «„Ничего не бывает случайно“, – еле шепчут мои уста. И едва закипевший чайник мне на ногу упал неспроста».
– А Геннадий Васильевич уже не спят?
– Уже да. – Трубка перекочевала от Томы к мужу.
– Гена, я тут подумал: что-то же надо этому хрену? Может, он денег хочет дать на «хренансирование» культуры?
– Не возражаю, – быстро согласился Николаенко, – даже готов поделиться с тобой на издание твоих «завитков».
– Каких ещё «завитков»? – удивился Гриня.
– Ну, есть «гарики», а ты – Витковский. Значит, «завитки».
– Ну хорошё, – нарочито с акцентом произнёс Гриня, – пока.
…Прошло ещё несколько дней после того, как я получил телефонное задание. Казалось, обо мне забыли. Николаенко не позвонил, а я и не расстроился. Хорошо, что хоть не очень рыл землю, а то сидел бы сейчас с документами и не знал, зачем они мне! Телефонный звонок прервал мои размышления.
– Как ваши успехи? – бодро вместо приветствия спросили у меня.
– Всё как нельзя лучше, – так же бодро соврал я. – С Николаенко встретился; мне, как преемнику, он очень рад, помнит, не возражает, но есть одно условие.
– Какое? – сменившимся тоном поинтересовался голос.
– Предоплата. Полная. Причём это условие не моё, а Николаенко.
– Если ты что-то задумал… – прошипела трубка.
– Помилуйте, это не вам меня, а мне вас бояться надо. Я вас не находил и даже до сих пор не знаю, кто вы.
– Когда? – коротко спросили у меня.
– Всё зависит от вас: стулья вечером… – начал было я, но меня прервали:
– Завтра. В десять ноль-ноль возле «Второго Вавилона».
Услышав в трубке гудки, я отложил её в сторону, достал из бара виски, плеснул в стакан и выпил залпом. Через несколько минут моё отражение в зеркале приобрело лёгкий румянец.
«Кровь к лицу – признак здоровья!» – отметил я про себя. «Понадобится ли оно тебе?» – издевался внутренний голос. Я сел и сам себе улыбнулся: «Всё же три года в бизнесе – школа на всю жизнь!»
На следующий день ровно в назначенное время я получил три тысячи долларов. Подстраховавшись и быстро сбросив «груз», я уже через час писал заявление: «Прошу привлечь к уголовной ответственности…» Внешность курьера точь-в-точь совпала с одной фотографией из милицейского фотоальбома. Я не мог скрыть «досады и волнения»: шутка ли, все до последнего листка уставные документы, печати и штампы, как оказалось, попали в руки каких-то бандитов! Поставив подпись под своим объяснением, я вышел из райотдела. Ещё через четыре часа ласковый голос предлагал: «Кофе, прохладительные напитки…» – «Конечно, кофе! Конечно, прохладительные напитки! Конечно, всё!»
Красавец лайнер набрал высоту и, поблёскивая в остывающих лучах бабьего лета, поплыл над ландшафтом родного края, его дымками и огоньками, оставляя позади быстро растворяющийся след.
* * *
И даже в этот трудный час
Мы можем выпить и без вас.
(Из вечного)
Ночной холодок напоминал о том, что пора запастись дровишками, ароматными поленцами, снять с осадка молодое виноградное вино, аккуратно уложить на чердаке бутылочки – и пусть оно себе вызревает до самого Рождества.
Николаенко расположился напротив камина и неторопливо ворошил яркие угольки: язычки пламени игриво выныривали из темноты, причудливыми тенями пробегали по стенам, попыхивали и снова прятались в глубине камина, дыша в лицо сухим теплом. Геннадий Васильевич повертел в руках визитку – ту самую, что забрал у Кузьмича, – и бросил в огонь.
– Ни фига себе! – На пороге комнаты с пакетами в обеих руках, изображая возмущение, стоял Витковский. – Сигналю – никто меня не слышит, в дом заходи – всё нараспашку!
– Раз нараспашку – значит, тебя ждут.
– Ох, господин Николаенко, вечно вы выкрутитесь. А что вы скажете по поводу раков?
– Скажу, что раком предпочёл бы не тебя.
– Геннадий Васильевич, таким агрессивным вы раньше не были!
– Да, Зельманович, видишь: с прошлым расстаюсь.
– Ты что, дачу продаёшь?!
– Дача, Гриня, – это будущее. Да поставь ты пакеты! Сейчас Томочку позовём: она знает, что ракам делать. А мы с тобой пока по коньячку у камина. Ты как?
– Нет никаких сил отказаться.
Сделав глоток коньяка, Гриня откинулся на диване и принялся наблюдать, как огонь разрушает бумагу и древесину, возводя на их месте свой собственный проект. Помедлив так, будто беря разбег, он спросил:
– А стишок можно рассказать? Только что придумал.
– А ничего, что в отсутствие Томочки? – съязвил Николаенко.
– Рассказывай-рассказывай, Гришенька! Я всё слышу, – отозвалась Томочка.
– «В чём прелесть рухнувшей идеи? Я вижу ясно, кто и где я».
– Ты про какую идею? – поинтересовался Николаенко.
– А что ты палишь? – не отвечая, полюбопытствовал Гриня.
– Мальчики, где присядем: на веранде или у камина? – крикнула Томочка.
– Лучше там же, где и приляжем, – моментально отреагировал Гриня.
Николаенко покосился на Витковского, а тот продолжил:
– Я, ребята, вас в постель к себе не приглашаю, но могу позволить отобедать на моём спальном месте. Я же здесь буду спать?
– Ясное дело, по тебе можно определять, где в доме самое тёплое и уютное место, – заключил Николаенко.
– А по тебе – где в жизни, – не унимался Гриня.
– Любое место, Григорий Зельманович, даже самое тёплое, если не поддерживать огонь, остывает.
– Залягу в саде-огороде, к земной приникнув чистоте, и растворюсь я весь в природе, как гадость – в серной кислоте, – вместо ответа вставил Витковский.
Томочка появилась на пороге с запотевшим штофом в руках:
– Ну, давайте уже растворяться!
В осеннее небо, необыкновенно синее и чистое, отлетал дымок. А вместе с ним – друг за другом, путаясь в паутинках, – медленно уходили дамы и господа, ведомости и протоколы, бланки и списки: следы и далёкие страсти элитного бизнеса. Ах, какое же то было время!
* * *
Он мог нагадить и снаружи,
И навонять мог для порядка.
Но он, себя не обнаружив,
Сидел. Молчал. Хотелось взятки.
(Из сокровенного)
…Снег падал крупными хлопьями медленно и тихо. Декабрь катился в Новый год и обещал незабываемые праздники. В воздухе витал аромат хвои. Дамы и господа примеряли карнавальные костюмы, предназначенные специально для корпоративной вечеринки.
Тем временем на других, камуфляжных, костюмах участники большого новогоднего шоу затягивали ремни, и холодок автоматных тел ложился в их жёсткие ладони.
Когда щёлкнул кодовый замок на дипломате, Алик выдохнул, потому что теперь знал точно: поездка удалась. В дипломате лежало то, ради чего он под Новый год с тёплого побережья сорвался в холодный чужой город. Но оно того стоило.
Не догадывался Алик только об одном: драгоценный дипломат запечатлён на фотографиях оперативной съёмки и не даёт покоя фотографу больше, чем ему самому.
Он расслабился и представил, как под монотонный стук колёс и повизгивание рельсов быстро пройдёт ночь, а наутро он окажется на родной крымской земле: его там ждут, и он с достоинством, не спеша и даже снисходительно обозначит время встречи, а сам… Сам задохнётся Зайкиными духами, теплом её гибкого сонного тела.
…Квартира адвоката Геннадия Васильевича Николаенко дышала уютом ещё и оттого, что была наполнена посапыванием ребёнка. Никогда так загадочно, тревожно и желанно не подступал Новый год.
Работа, которая появилась неожиданно и стремительно превратила жизнь семьи в сон, обещала славные перспективы и оттого слегка пугала. Рефреном звучало в сознании: бесплатный сыр только в мышеловке.
Да что там мышеловка, вся наша жизнь – сыр. А этот – янтарный, с проступающей на теле зеленью – совсем не вписывается в местный стандарт. И этим привлекает ещё больше.
Витя Метелица не был новичком в своём деле и, в отличие от Николаенко, клонировал контингент для адвокатов. Клонировал потому, что не утруждал себя разнообразием приёмов: «копирка» и так приносила стабильный доход. «УК, УПК. Пьять рокив[5 - Пять лет (укр.).] – и пока!»
