– Док, а откуда здесь дети? Это же тюрьма!
– Ты про Иону и Иосифа? Они родились здесь. И это не тюрьма. Мы вольные люди, но и у нас есть свои правила.
– Как не тюрьма? – удивился я. – Но меня судили и послали сюда отбывать наказание.
– Всех судили, – наставительно ответил Док. – Но мы ушли и решили не возвращаться. Там, где нас осудили – там и есть тюрьма. А здесь мы обрели свободу. И Бога!
– Слушай, там еще двое сидят, их надо бы позвать.
– Эти двое про нас прекрасно знают. Но они хотят вернуться в свой мир, мы им не нужны.
– А вы?.. А приговор?..
– Нет здесь ни сроков, ни приговоров, мы тут живем и это наш дом! – уверенно сказал Док.
Только сейчас я обратил внимание, что обратного отсчета у меня перед глазами нет!
– Кэтти тебя долго ждала, – поменял тему Док, – ей очень трудно одной. Считай, что тебе повезло: мог достаться кому-то еще, у нас здесь одиноких еще восемнадцать человек. Они все замечательные. Но не все такие красивые.
Док вывел меня на улицу. Там три десятка мужчин дружно и слаженно трудились: одни разбирали на блоки здание тюрьмы, другие переносили их к новому месту, третьи замешивали цементный раствор, четвертые укладывали блоки. Но как только увидели нас с Доком, все тут же побросали свои рабочие места, из дверей сплошной рекой побежали женщины и дети, и стали суетливо строиться в две шеренги: сзади стояли мужчины, впереди женщины и дети. Шеренга с женщинами оказалась значительно длиннее, с парами были не все.
Док остановился посредине строя, внимательно вглядываясь в лица стоящих перед ним людей. Повисла какая-то напряженная тишина, ветер развевал длинные волосы мужчин, у многих на лицах выступил пот. Все молчали.
– Сегодня у нас праздник, братья и сестры мои – наконец начал Док. Говорил он тихо и невыразительно. – Бог послал нам нового брата. Когда-то он что-то сделал не так. Это сказали ему люди. Люди! – он обвел взглядом стоящих перед ним, а голос его неожиданно окреп и набрал силу, – Те, которые сами рождены во грехе и всю свою жизнь отдали в руки машин! И ему не место среди них! Бог забирает лучших, чтобы передать их нам. Здесь люди снова станут тем, кем они были по замыслу божьему: венцом его творения! Отныне ты наш брат, а мы – твоя семья, – повернулся ко мне Док. – Все наши радости и печали станут твоими, а твои – нашими! Я нарекаю тебя новым именем, отныне тебя зовут Майкл. Иди же к своим любящим жене и сыновьям, Майкл! – обратился он ко мне, – и пусть ваш союз будет вечным!
Все радостно захлопали, Кэтти и ее сыновья вышли из общего строя. Она со счастливой улыбкой развела руки для объятий, все вокруг запели хором какую-то молитву.
Э! Стоп! Какой Майкл, какая жена?! Я точно не собирался жениться вообще, и на барышне, которую видел второй раз в жизни в частности!
– Спасибо за теплый прием, – сказал я. – Но у меня немного другие планы…
– А тебя никто не спрашивает, – резко перебил меня Док. – У нас здесь свои правила, и жить ты будешь по ним, нравятся они тебе или нет.
Он резко повернулся и пошел в сторону медблока.
«Надо же какой строгий, – весело подумал я. – Сами и живите по вашим правилам. Без меня!»
Все стали расходиться, на месте осталась только Кэтти с детьми. Некоторые из тех, кто проходил мимо, коротко обнимали ее и шли дальше.
Надо бы подойти попрощаться, все—таки она спасла меня и все такое. Но как-то неожиданно закружилась голова, и я присел, чтобы не упасть. Но все равно упал. И встать я уже не мог.
– Надо отнести его в дом, здесь он точно умрет, – услышал я голос над головой.
«Умрет?! Это что, про меня? О чем это они?»
– Значит, туда ему и дорога, – ответил ему другой. – Это точно не наш человек!
Последнее, что запомнилось – я почувствовал, как меня куда-то понесли.
СТОИМОСТЬ ЛЕЧЕНИЯ
Я лежал один в камере, которую здесь называли домом. Встать я не мог, постоянно кружилась голова, во всем теле какая-то сильная слабость.
Зашел рослый мужчина с давно небритой щетиной. Он потрогал мой лоб и покачал головой:
– Привет, Майкл. Я Айзек. У тебя лихорадка, попей воды, – и протянул мне стакан. Вода была прохладная и от нее действительно стало лучше.
– Но сама лихорадка не пройдет, дальше будет только хуже. Я знаю, сам через такое прошел. Веришь, нет?
– Верю, – сказал я, – позови Дока. Мне нужна его помощь
Айзек испуганно замотал головой:
– Ты что, Док никуда не пойдет. Все сами к нему приходят.
– Но я же не могу, Айзек, – прошептал я, – ты мне поможешь?
Айзек молча взял меня на руки и понес по коридору. Судя по той легкости, с которой он меня нес, этот парень очень силен. Мы двигались вдоль коридора, и меня конечно же видели все. Но стояла мертвая тишина, никто не проронил ни слова. Я подумал, что выгляжу на редкость нелепо, но сейчас меня это совсем не беспокоило.
Медблок находился в начале коридора и был значительно больше стандартных камер, в которых жили рядовые члены этого братства. Да, они называли свое сообщество «братством» и считали, что живут одной семьей. Но при чем здесь я?
Айзек поставил меня на ноги, открыл дверь и без спроса вошел. Док что-то читал. Он поднял глаза и взглядом показал куда меня положить. В его глазах не было ни удивления, ни злорадства, ни сочувствия.
Айзек, не задавая вопросов, положил меня в угол, прямо на пол.
– Ступай, брат, – сказал ему Док. – Я справлюсь сам. Как всегда.
Айзек нерешительно замялся у двери:
– Я мог бы помочь, лихорадка – опасная штука, мне ли не знать…
– Лихорадка – это болезнь тела, что в ней опасного? – медленно сказал Док. Потом он встал и подошел ко мне, – Я прочитал много книг и знаю, как победить любую болезнь, Айзек. Но наш брат Майкл болен духом. Зачем мне лечить человеку тело, когда у него больной разум?
И тут меня накрыло: все завертелось перед глазами, в ушах раздался какой-то рев, который через мгновение превратился в тонкий свист. И этот свист становился все громче и громче, пока не заполнил все сознание. От невыносимой боли я стал кататься по полу, но мне становилось только хуже.
Потом свист стал стихать. Все по-прежнему кружилось в огромном водовороте перед глазами, но свист уже не был столь невыносимым.
Я почувствовал, как Док положил мне ладонь на лоб. Она была прохладной и сухой, и я хотел, чтобы он держал так свою руку как можно дольше.
– Открой глаза, Майкл, – сказал Док.
Я боялся, что все опять закрутится в спираль…
– Открой глаза, Майкл, – строго повторил Док.
Он стоял на коленях рядом со мной, его ладонь лежала у меня на лбу. Его белый халат весь перепачкан кровью и рвотой и, судя по всему, виной тому был я.
Но хуже всего выглядел сам Док, он состарился на двадцать лет, лицо заросло седой бородой и покрылось морщинами, глаза стали мутными и невыразительными.
– Что со мной? – спросил я, больше всего опасаясь, что он уберет свою ладонь у меня со лба.
– Лихорадка, – спокойно сказал он, – здесь она у многих случается поначалу.
– Какая еще лихорадка? Откуда здесь малярийные комары? Мы в Африке?
Док все—таки убрал руку с моего лба:
– Мы называем это лихорадкой, потому что так привыкли. Сейчас твоя болезнь ушла, но она коварна и может вернуться в любой момент. Если я рядом, ничего не бойся: я всегда спасу тебя, как ежедневно спасаю тех, кто уверовал и пошел по жизни путем праведников.
Он улыбнулся мне доброй отеческой улыбкой, но потом вдруг его глаза стали строгими, и улыбка исчезла с лица.
– Майкл, – жестко сказал он, – я спрошу тебя один раз: ты с нами? Если нет, то уйди сейчас же и никогда не возвращайся сюда.
Метаморфоза с его лицом оказалась столь неожиданной, что я не смог ответить ему сразу.
Только что передо мной был старший друг и наставник, сейчас на меня строго взирал суровый начальник.
– У меня нет выбора, Док, – наконец сказал я. – Если случится еще один приступ, мне не жить.
– Выбор есть всегда, – спокойно парировал Док. – Это выбор между жизнью и смертью, Богом и Дьяволом. И каждый делает этот выбор сам. Я вылечу тебя, какая болезнь бы ни приключилась с тобой. Ты станешь нашим братом и будешь работать со всеми, чтобы вкусить хлеб после трудов своих. У тебя появится жена и вы будете вместе жить столько, сколько отмерил вам Господь.
Как-то просто и искренне он это сказал. А я показался себе глупым капризным мальчиком, который сам не знает зачем живет. Куда я вечно бегу, какая у меня цель? С чего я решил, что мне все должны, чем я лучше тех, кто работает каждый день и живет малыми радостями? Может я наконец там, где мне место?
– Да, – сказал я и почувствовал, как слезы подступили к глазам. – я остаюсь. А примет ли Кэтти меня? С ней как-то нехорошо получилось.
Док отрицательно покачал головой:
– Сэйра с радостью примет тебя, – спокойно ответил он. – Она хороший человек, хоть и не такая красивая как Кэт. А Кэтрин упустила свой шанс, теперь она будет растить сыновей сама.
– Какая еще Сэйра?! – удивился я.
Черт возьми, жизнь с Кэтти мне уже начала касаться совсем неплохим решением…
– Та, которая теперь первая в очереди на мужа. А от Кэтрин ты отказался. Как жаль, ты, как мне кажется, понравился ее детям.
– Слушай, но она спасла мне жизнь, она же меня из воды выловила! Давай скажем всем, что все в силе, и мы с ней будем жить вместе?
Док встал и несколько минут ходил по помещению, сцепив руки сзади.
– Майкл, – наконец серьезно сказал он, – ты должен кое—что понять. Не Кэтти вытащила тебя из воды, а Бог спас тебя ее руками. И не ты отказался от нее, а не было на то воли Божьей, чтобы жили вы вместе. Не нам спорить с волей Господа и не смей даже думать о том, чтобы обманывать своих братьев. Тебе с ними жить и за ложь с тебя спросят.
Потом он повернулся и жестко посмотрел на меня:
– Майкл, ты принимаешь Бога в душу свою? Или я опять зря потратил свои силы, чтобы спасти тебя?
Я встал на ноги. Стоять было тяжело, я оперся о стену.
– Док, спасибо, что вылечил. Я твой должник…
– Просто ответь, «да» или «нет»! – жестко оборвал меня Док.
– Да, – ответил я. – И надеюсь, я не разочарую тебя больше.
Док устало сел за стол и закрыл лицо руками.
– Сэйра, – негромко позвал он. – Войди и стань женой Майклу. И да будет ваш союз вечным!
В дверь вошла рослая женщина с суровым лицом и широкими плечами.
– Здравствуй, Майкл. – ровно сказала она. – Отныне ты не брат, а муж мне. Навсегда.
Глава 2. РАЙ И АД
РАЙСКАЯ ЖИЗНЬ
Когда Сэйра мне сказала «навсегда», я посчитал это обычной ритуальной фразой. Но день сменялся другим, неделя проходила за неделей, и ничего не предвещало никаких перемен. Вот тогда это слово стало приводить меня в ужас, а мое решение остаться больше не казалось единственно правильным!
Жизнь братства была строго регламентирована и однообразна. Утро начиналось с короткой молитвы, потом завтрак и построение мужчин на работу. Каждый сам выбирал то, что он будет делать, работали сосредоточенно и молча.
Женщины тоже работали, но отдельно: у каждой стояла швейная машинка, они шили какую-то одежду из очень плотной ткани. Но я никогда не видел, чтобы хоть кто-то такую одежду носил.
Работая вечерами, Сэйра сшила вещи и для меня. Пожалуй, это единственное, за что я ей был благодарен: в одежде бывшего мужа Кэтрин я постоянно чувствовал какой-то немой упрек.
В воскресенье никто не работал, все надевали чистую одежду и собирались на площадке перед зданием на проповедь. А еще, в этот день все ходили в гости к соседям и рассказывали о своих грехах из прежней жизни. Так я узнал, что Сэйра заработала на оцифровку, разорив компанию своих родителей, снабжая конкурентов инсайдерской информацией. Когда все вскрылось, отец застрелился, а мать умерла. Сэйра сожалеет, что согрешила и поступила нехорошо. Но родителей ей не жалко, потому как они были упрямые и тупые.
Я не уверен, что все истории, которые я здесь услышал, имели хоть какое-то отношение к реальности. Но это было единственным развлечением для всех. И чем страшнее и изощреннее оказывался проступок, тем большую аудиторию собирал рассказчик. Но вот Сэйре я почему-то верил.
Айзека, который мне помог, когда я подхватил лихорадку, приглашали в гости все. Его преступлениям не было числа и рассказывал он их замечательно: с драматическими паузами, риторическими вопросами и обязательными слезами в финале!
А вот я ничем поделиться не мог. Я не заблуждаюсь на счет своих добродетелей: образцом поведения меня точно никто не считает. Но в чем каяться-то? Что моя бывшая меня кинула, а весь мир дружно встал на ее сторону? Что потерял свои деньги и сюда попал из—за недоработки программеров, которые писали антивирус? После разговора с Доком я честно пытался принять Бога. И потому всех простил. Но мне-то каяться в чем? Этого, кстати, и не требовалось: здесь каждый старался рассказать что-то сам, а остальных рассматривал как аудиторию. Ну а для меня получалось что-то вроде воскресного шоу.
Мы работали в паре с Айзеком: выламывали блоки из тюрьмы и относили их на руках к строящемуся зданию. Когда их набиралось достаточное количество, замешивали раствор и выкладывали стену.
– Айзек, – спросил я, – а как тебя звали раньше?
Он хмуро посмотрел на меня:
