– Я очень люблю историю, прикасаться к духу старины, – на полтона ниже произнес он нараспев.
– А что было дальше?
– Когда Тьма настигла это место, – перехватил факел и посветил в зияющую темную даль коридора, – никто к этому готов, естественно, не был. Удалось спастись только старому священнику и молодой монахине, едва принявшей обет, участь последней оказалась незавидной.
– Она погибла?
– Её настигло то, что во много раз хуже смерти. Она стала сосудом, – он медленно двигался дальше, все еще держа мою ладонь. – Сосудом для созданий тьмы, их матерью.
Я поежилась от внезапного холода, окутавшего мое тело.
– Легенды говорят о том, что она до сих пор где-то здесь, застрявшая между миром живых и мертвых, продолжает производить ужасных существ не знающих о жалости или страхе. Она все ждет своего истинного повелителя, который за долгую службу дарует ей вечный покой. Но он никогда этого не сделает.
– Почему?
– Она слишком нужна ему, без неё у него не будет армии.
– Ужасно. Отец Доминик, вы говорите о дьяволе?
– Есть кое-кто похуже дьявола. Его дети, например. Уже не совсем юные князья тьмы, каждый из которых опаснее самого Владыки Преисподней.
Мне стало неуютно.
– Вот такие легенды, – изменившимся тоном произнес он, оборачиваясь, чтобы посмотреть мне в глаза и улыбнуться.
Я ответила на улыбку, не переставая думать.
– Почему нам не рассказывали об этом месте так, как это сделали вы?
– Я углублялся в историю. Те, кто не стремится к знаниям и истории, вряд ли стали бы заниматься тем, чтобы поднять столько архивов ради одной легенды. Но к счастью, легенд я знаю множество.
– А вы расскажете что-то еще? – с интересом произнесла я.
– Любопытство не порок, но на сегодня страшных историй достаточно, я вижу, как ты дрожишь, – он сократил расстояние между нами, чтобы приобнять меня за плечи, одарив теплом собственного тела.
– А вдруг это все не просто легенда? И она правда где-то здесь? Та монахиня…
– Они звали её Маткой, но не думаю, что застрявшая между материальным и нет мирами, она может что-то сделать.
– Вы думаете, она существует в самом деле?
– Не бойся, то легенда, не дрожи так, – он рассмеялся, поднял руку и ухватившись за свисающую цепь потянул её вниз.
К моему удивлению глухая тупиковая стена, в которую мы уперлись, со скрежетом начала поворачиваться, обнажая за собой более узкий, но не очень длинный проход.
– Идем? – приподнял брови в вопросительном жесте. И мне на секунду показалось, что этот мужчина совсем не тот святой отец, которого я привыкла видеть. Как будто совсем другой человек, вынужденный носить маску святости.
Тесно прижавшись друг к другу, прошли по пыльному каменному полу, шурша мелкими камешками с осыпавшихся стен, и уперлись в небольшую дверь, покрытую многими слоями паутины и пыли.
– Отойди-ка, – рукой отодвинул меня в сторону, чтобы ногой выбить дверь.
С оглушающим хрустом дверь распахнулась, усеяв пол щепками.
И мои глаза, уже привыкшие к темноте, заслезились, когда яркий уличный свет ударил по ним со всей силы. Я зажмурилась и потерла их.
А когда снова посмотрела на мир, то осознание радостным вихрем закружилось в моей душе – мы по ту сторону монастырских стен. Вокруг лес, за ним очертания гор, их контуры сливались с ярко-голубыми небесами, создавая ощущение бесконечного простора. И далеко-далеко, словно жемчужина на солнце, притягивал взгляд кусочек реки – она блестела и переливалась, словно ожившее серебро.
– Если будешь стоять с раскрытым ртом, кто-то туда обязательно залетит, сомневаюсь, что в твоих планах было отобедать мухой или комаром, – усмехнулся отец Доминик.
Я со смущением сомкнула губы, но продолжала смотреть во все глаза, осматривая трепетные просторы, которые воображение так долго рисовало.
– Нравится? – из восхищения мигом свободы меня вырвал голос отца Доминика.
– Очень, – дрожащим голосом ответила я, чувствуя, что слезы вот-вот готовы буйным потоком хлынуть из глаз.
– Все хорошо? – он с сомнением заглянул в мои, наверняка покрасневшие, глаза.
– Я мечтала выйти за стену пять лет, а оказалось, что выход все время был рядом со мной, только руку протяни…
– Мечтаешь оставить монастырь?
– Я хотела бы уйти. Я все еще не могу привыкнуть, пусть воспоминания о прежней жизни стираются, мне хочется создать новые, но вне стен монастыря. Я не могу быть, как остальные, это мне претит. И пусть Всеотец сжалится надо мной, он видит, как сильно я устала от испытаний.
– Понимаю, – он благосклонно улыбнулся и указал рукой вперед. – Не хочешь искупаться в реке, пока холода не настигли?
– Я…
И мне хотелось. Но от одной мысли, что придется снять перед ним облачение… Становилось дурно и хотелось хихикать.
Я покачала головой.
– Не будешь ли ты против моего небольшого безумства?
Я снова покачала головой.
Передумала я быстро, когда увидела, как его пальцы тянутся к пуговице сутаны, ловко расстегивают её, убирают в сторону накрахмаленный воротничок. Мои брови поползли вверх и я резко отвернулась. Мне даже показалось, что святой отец усмехнулся.
Когда солнце почти скрылось за горизонтом, заливая реку теплым оранжевым сиянием, возле кромки воды встал отец Доминик.
Я усиленно делала вид, что не смотрю. И он казалось бы ничего не замечал. Его янтарные глаза осматривали окружающий пейзаж, и угасающий свет выгодно подсвечивал тонкие очертания его подтянутого тела.
Вода на поверхности пошла легкой рябью, когда он вошел по щиколотку в реку. Его светлые волосы блестели в свете заходящего солнца, они обрамляли его точеные черты, словно нимб. Стоя по пояс в воде, его обнаженное тело казалось почти неземным, как будто сама сущность Всеотца приняла человеческий облик.
Меня выпороли бы за одну эту мысль, но в голове крутилась еще пара-тройка абсолютно непристойных.
Церковные облачения, некогда бывшие символом благоговения, теперь вяло покачивались на волнах, их священное значение потерялось в тишине этого безмятежного вечера.
Когда отец Доминик отплыл от берега, его мускулы перекатывались под кожей. Его тело было прекрасным. С каждым движением золотистый свет танцевал на его наготе, высвечивая контуры его тела. В этот момент я замерла, охваченная благоговейным трепетом перед открывшейся картиной.
Вдалеке мягкий плеск воды о берег создавал успокаивающую мелодию, симфонию спокойствия, которая гармонировала с нежным шелестом ветра в кронах близлежащих деревьев. Эта одинокая фигура, купающаяся в огненных лучах заката, надолго останется в моей памяти. И его пронзительный взгляд, казалось, вмещал в себя всю вселенную, доведенную до ее самого элементарного и прекрасного выражения – совершенного союза земли и неба, плоти и души. Он вышел из воды, когда последние лучи солнечного света уступили место ночной тьме.
К этому моменту я успела отвернуться, сделав вид, что любуюсь ночным небом, прячущимся в кроне деревьев.
Мои щеки горели пока я слушала шуршание мокрой одежды. Нижняя рубашка была свернута им в комок и брошена куда-то в кусты.
Тряхнув влажными волосами, он кашлянул и проговорил:
– Нам пора возвращаться, пока отсутствие не стало слишком заметным, идем? – он протянул мне руку, я кивнула и ухватилась за его широкую ладонь.
Я взвизгнула, когда по моей ноге пробежала здоровенная крыса, едва я ступила в темноту коридора.
– Все хорошо? – обеспокоенно поинтересовался святой отец.
– Я их немного боюсь, – сконфуженно прошептала я.
– Все чего-то боятся, это нормально и естественно для человека.
– А вы чего-нибудь боитесь?
– Я? – он рассмеялся. – Я исключение, я не боюсь.
– Вам повезло, я бы тоже хотела не бояться.
– Осторожнее с желаниями, им свойственно сбываться не так, как хотелось бы. Слышишь? – он поднял ладонь вверх, призывая остановиться и прислушаться.
– Первый вечерний колокол, еще три и отбой.
– Прогулка затянулась. Рискуешь опоздать на проповедь. И исповедь.
– Мне прийти со всеми?
– Не к чему, пойдем, – он коротко улыбнулся и первым вышел из крохотной двери, а я следом за ним.
Пара поворотов и мы снова в молельном зале.
– Подождешь меня здесь? Я переоденусь, – он с улыбкой оттянул мокрый ворот.
Я кивнула и осталась стоять посреди зала, напрягая разум, чтобы вспомнить каждую увиденную сегодня деталь. В отражении чаши для причастия сияли мои глаза совсем не праведным блеском.
Спустя несколько минут, отец Доминик вернулся. Помещение наполняли послушницы. Все встали на колени, а отец Доминик раскрыл массивную книгу поместив её на старый высеченный из камня алтарь.
Тишина окутала меня, словно саван, потому что все молчали. Пока луна заливала витражи серебряным светом, отец Доминик сжимал в руках потертые деревянные четки, его взгляд был затуманен, волосы ещё немного влажные от речной воды убеждали меня, что я не придумала себе нашу прогулку.
Мгновение и он нашёл меня в толпе послушниц, которые не рискнули рассаживаться от меня, видимо, боясь навлечь на себя его гнев.
Я выдержала пристальный взгляд священника и такое тягостное и молчаливое внимание своих сестер-послушниц.
Не было ничего необычного в том, что внимание отца Доминика выходило за рамки приличий, но в это мгновение это внимание казалось почти осязаемым.
Отец Доминик обвел взглядом тускло освещенный молельный зал, и его теплая улыбка озарила все помещение, когда он начал вечернюю мессу. Послушницы, сидевшие перед ним, беззвучно шептали молитвы, их лица светились благоговением.
Но взгляд отца Доминика был прикован ко мне. Наши взгляды снова встретились, и я почувствовала, как щеки вспыхнули от стыда.
Я вспомнила, какое смущение испытала, наблюдая, как он выходит из воды, а вместо священного облачения на нем не было ничего, кроме стройного тела. Воспоминание до сих пор заставляло меня краснеть.
Отец Доминик стоял перед алтарем, и его голос эхом разносился по тускло освещенной часовне, я не могла оторвать от него взгляда, а его голос заставлял меня отправиться в далекие дали, почти парить.
Когда он говорил о грехе и искуплении, его голос эхом отражался от каменных стен, и я почувствовала, как во мне просыпается угрызения совести. Я вспомнила, как он смотрел мне в глаза даже тогда, как в них было неприкрытое желание и уязвимость, показавшиеся на мгновение, прежде чем он оделся.
Воспоминание все еще заставляло меня ерзать, сердце колотилось в груди, как барабанная дробь. Почему, о, почему я вспомнила об этом сейчас, в разгар священного ритуала? Мне захотелось погрузиться в тень, исчезнуть совсем, поскольку слова отца Доминика описывали те самые действия, которые, как я помнила, постоянно звучали в моей голове с его появлением…
Когда месса подошла к концу, отец Доминик поднял руки, не сводя глаз с меня.
– Пусть свет Всеотца ведет вас даже в самые темные часы, – произнес он нараспев низким и успокаивающим голосом.
Послушницы начали вставать, язаколебалась, не зная, осмелюсь ли остаться. Заметит ли отец Доминик эти колебания? С одной стороны волнительно, с другой – Мать Настоятельница, которая спустит с меня шкуру, если ей кто-то доложит, что я пропустила исповедь.
Вздохнув, я встала самой последней в очереди на исповедь.
Он отодвинул шторку исповедальни, приглашая меня войти. Я села на деревянную скамью, совершенно не зная в чем покаяться.
– Тревожит ли тебя что-то?
– Сегодня я подумала о побеге.
– Твоё сердце мечется в поиске своего пути, не тревожься этого.
– Я всё ещё чувствую здесь себя лишней. В отличие от Барбары или Жанны… – я замолкла, подбирая окончание фразы.
– Ты считаешь их лучше?
– В их сердцах больше веры.
– Позволь, я подойду?
– Конечно, – поспешно проговорила я, когда поняла, что он мог не заметить мой кивок.
Отец Доминик зашел в кабинку и я вжалась в деревянную стенку, чтобы он мог сесть. Здесь так мало места, что становилось тяжело дышать или это не из-за тесноты?
– Если ты за пять лет не смогла привыкнуть, вполне возможно, что такая жизнь не для тебя. Я могу подать прошение Матери Настоятельнице, чтобы тебя отправили в мир.
Я покачала головой.
– Мною было подано не меньше сотни прошений, они все отклонялись.
– Убегать в разгар осени не совсем разумная идея, скоро зима.
Он был так близко, что я перестала различать фразы произнесенные его красивыми губами, сфокусировавшись только на них, я забывала дышать и сейчас мне до ужаса не хватало воздуха.
