Альберт почувствовал, как его голову медленно сжимает нестерпимая боль. Шепот пчелиным роем жужжал откуда-то сверху: «Вы не будете наказаны за свой гнев, вы будете наказаны своим гневом».
– После ее смерти сохранилось много неопубликованных рукописей, я их теперь издаю под своим именем. Хоть какой-то толк.
– Значит, вы остались абсолютно одна?
– Почему же? У меня много друзей! Хотя их становится все меньше. Через год после утраты дочери умерла близкая подруга, затем заболела раком другая. В общем, за последние лет десять старых друзей не осталось. Зато появилось много новых, правда, у каждого свои дела. И у меня много дел. Поэтому сегодня пришла одна. Очень рада нашему знакомству! Надеюсь, мы подружимся! – хищно сверкнула выцветшими глазами Матрешка.
По коже пробежал мороз. Похолодели руки. Альберт хотел бежать, но не мог пошевелиться… Выручил дядя Глюк, еле стоявший на ногах:
– Вот ты где! А я обыскался!
– Извините, мой приятель перебрал я должен отвезти его домой, – нашелся Альберт, подхватил бурно возражающего риелтора и потащил его подальше от ресторана.
Дядя Глюк фонтанировал красноречием, широко жестикулируя:
– Мы пьем вино из красивых фу-фужеров, а ведь это не совсем… совсем не важно! Важно сы-дыр… со-дыр… со-дер-одер-жимое! А посуда не только не улуч-шает вкус, но и сры-скрывает истину! Так что нас-ла-лаждайтесь с-своей выпивкой! Ура!
* * *
Утром Альберт проснулся разбитым. Две недели пролежал с высокой температурой. В спутанном сознании возникал образ Матрешки с ледяным взглядом. Она медленно поднимала руку и указывала на него пальцем. Эхом звучал ее голос: «Так ему и надо…»
Глава 5. Сан Луис
Будучи доверчивым, Альберт оказался отличной находкой для мошенников. Сделав капитальный ремонт, не успел привыкнуть к тишине заброшенной деревушки, утонувшей на склоне зеленого холма. Тревожный звонок в дверь принес плохие вести и новых хозяев…
Проконсультировавшись у адвокатов и удостоверившись в фиктивности сделки, он покинул дом, так и не ставший ему родным. Дядя Глюк растворился. В полиции на него было заведено несколько дел, но данными об Алексе Глюке никто не располагал. Испытав весь эмоциональный спектр от удивления и ненависти до сожаления и отчаяния, Альберт принял утрату как должное жизненное испытание и старался больше не думать об этом.
Он арендовал комнату в скромной квартире. Хозяйка Катерина, угрюмая худощавая женщина, занимала соседнюю комнату.
Так Альберт стал частью улицы Сан Луис. Каждое утро начиналось с пронзительного визга – мелкая собачка возвещала о своем выгуле. В это же время вниз по улице среди плотно припаркованных автомобилей, огромных мусорных баков и собачьих испражнений с мрачно-пессимистичным видом обходил свою территорию толстый полосатый кот.
Рядом с грязными арабскими детишками, играющими в дряблый мяч, можно было увидеть выплывающие из подземного паркинга «Порше» и «Ягуар».
Из дома напротив, громко хлопнув дверью, появлялось странное трио. Высокая тучная дама, с удивленным лицом и седовато-рыжими боевой взлохмаченности волосами, выбегала первая и невнятно тараторила. За собой она тянула мужа, словно неуклюжего ребенка. Два с половиной седых длинных волоска, вторя то шагу, то ветру, то, возможно, заговорщическому голосу жены, умудрялись создавать хаос на лысой голове. Отстраненное лицо, с нежным румянцем на фарфорово-белой коже, иногда что-то односложно отвечало. Его рубашка, зачастую вместе с джемпером, была заправлена в штаны, натянутые явно выше условной линии талии. Замыкала трио их взрослая дочь, унаследовавшая от матери выражение удивленного лица и фарфоровую кожу отца. В отличие от родителей, ее волосы были гладко зачесаны и туго стянуты в жидкий хвост.
Каждый день молодая пышная женщина, с ярко-красной шевелюрой, что-то искала в мусорном контейнере. Ее добычей становились то сломанные приборы, то старая мебель, которую она «облагораживала» и продавала. На каждой улице встречались подобные предприниматели, ищущие составляющие бизнеса в помойках.
«Интересно, только мне все эти люди кажутся странными?» – подумал Альберт, входя в дом.
– Когда все вокруг кажутся странными, представь, каким ты им кажешься, – донесся баритон из глубины мрачного подъезда.
Звякнул прибывший лифт, распахнулась дверь.
Альберт присмотрелся. В кабину лифта не спеша вошел араб в длинном белом платье:
– Придержу вам дверь, – произнес он устало.
– Спасибо, – поспешил войти Альберт.
– Вы, наверное, не понимаете по-испански, – продолжал мужчина.
– Понимаю!
– Не говорите по-испански. I am sorry. Но вы и английским не владеете, – почему-то уверенно произнес он.
– Нет, я владею английским и испанским тоже! – не терял надежду быть услышанным Альберт.
– Good bye, – еле слышно пробубнил араб, на мгновение в упор посмотрев черными глазами, и вышел.
– Hasta luego, – ответил Альберт.
«Да-а… – размышлял он, заходя в квартиру. – Неважно, на каком языке говоришь, всегда есть шанс быть непонятым… или неуслышанным… Знакомый взгляд у араба. Где я мог его раньше видеть?»
Телефонный звонок прервал молчаливую темноту.
– Привет! Что, совсем зазнался? – раздался радостный голос приятеля и его бывшего коллеги Сан Саныча. – Уехал и забыл? Живешь, жируешь там, в буржуазной Испании! Не до нас теперь?
– Привет, друг! Молодец, что позвонил! Не все так круто.
– Сто пудов круче, чем здесь! Иначе, полагаю, вернулся бы! Давай рассказывай!
– Здесь все по-другому. Болото. Как только начинаешь двигаться, решать проблемы, засасывает все глубже. Жизнь эмигранта в сотни раз сложнее, чем гражданина. Приходится выживать. И неважно, архитектор ты или дворник. Здесь дипломы не действительны.
– Как так? Наши же международного образца!
– О, нет! Все равно надо подтверждать! Затем доучиваться пару лет. Диплом отдал на подтверждение, документы подал на резиденцию, жду ответы. Посещаю интенсивные курсы испанского…
– Зачем? Ты же шпрехаешь и по-испански, и по-английски!
– Совершенствую навыки и уже преподаю. В автошколе экзамены сдал.
– У тебя вроде были водительские права! По ним можно ездить в Европе!
– Только туристам.
– Зато живешь, как человек, в собственном доме!
– Не совсем… Попал я, Саныч… Облапошили, как лоха.
– Но ты же говорил, нашел «наших», которые помогают во всем…
– «Доброжелатели» помогают, пока не разбираешься в законах, не знаешь языка, обдирая до последнего цента. В какой-то момент деньги заканчиваются, помощники испаряются. Нет теперь ни дома, ни денег. Знаешь, многие на этом этапе возвращаются на родину.
– Так возвращайся! Честно, мы скучаем!
– Там я уже был. От той жизни уехал, хотя она была в разы лучше и проще.
– И что?
– Снимаю комнату. Устроился преподавателем испанского и английского языков в ассоциацию для эмигрантов за три евро в час. Полуподвальное сырое помещение с большими наглыми тараканами мало привлекает людей. Денег едва хватает на оплату аренды, но остается достаточно времени для восстановления утраченной гармонии, поиска ответов на несуществующие вопросы и чего-то еще…
– Опять ты про…
Звонок прервался. Альберт посмотрел в окно. Солнце пряталось за горами, стирая за собой оранжевые блики с верхушек. Да, он точно знал, что есть что-то еще… И оно будоражило его сознание, находясь так близко и вместе с тем так далеко…
Глава 6. Дневник левши
Альберт искал альтернативные источники заработка. С удивлением для себя открыл писательский талант и отсылал статьи в местную русскоязычную газету. Зарегистрировался на сайтах наборщиков текста и копирайтеров. Обнаружилось письмо от анонима, искавшего наборщика объемной рукописи. В приложении был прикреплен пробный фрагмент. Ни цены, ни условий. Альберт хотел было удалить письмо, но решил посмотреть вложение.
На экране выплыли стройные ряды витиеватых букв, выведенных чернилами. По наклону было понятно, что автор – левша.
По спине пробежал холодок.
* * *
Запись первая. Когда я умерла.
Мне едва исполнилось двадцать. Месяц назад вышла замуж по любви, но не была счастлива. Что-то мешало наслаждаться жизнью, разрушало изнутри. То депрессия, то агрессия… Днем я училась в медицинском университете, а бессонными ночами, как одержимая, писала картины. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы я не умерла.
Теплым майским утром меня везли в больницу, истекающую кровью. Я смотрела через окно на высокое чистое небо – такая редкость в мегаполисе! Ясно пришло понимание того, что я покидаю этот мир. Не было ни страха, ни удивления, ни причины оставаться в трясущейся машине. И я рванула ввысь! Так легко и радостно! Никогда раньше не ощущала блаженство полета наяву! Сверху созерцала бытие, разглядывая до мельчайших механизмов и клеточек. Могла остановить время, мгновенно переместиться в любое место. Все казалось элементарным, включая устройство всего живого, в том числе человека. В тот момент я смогла бы создать его! «Надо же, – пронеслась мысль, – годами изучать человеческое тело и процессы в нем, а ведь мы уже все знаем! Это так просто!» Еще мы понимаем все языки и даже без слов можем общаться!
В кристальной небесной чистоте мелькали схемы: знания, написанные и нарисованные светом! Они двигались, менялись, распадались и сливались. Вдруг возникла гигантская таблица. Я летела сквозь столбцы с тысячами имен. Увидев знакомые имена, остановилась. В них высвечивалось то, что я для них сделала, и то, что должна сделать. Оглянулась. В незнакомых именах также были мои невыполненные задачи. Сотни тысяч невыполненных задач! Я могла бы помочь им! Но уже не смогу. Ярко пылали строки: «Спасти жизнь… продлить жизнь…» Здесь парило имя моей мамы, постепенно удаляясь и тая. Ужас сковал меня. «Нет! Нет! Нет! Я не могу умереть!» – повторяла я. Впервые вырвался крик души: «Господи! Не забирай меня сейчас! Ты же видишь, сколько я еще не сделала!»
Таблицы рассыпались миллионами искр. Мой детский голос прозвенел вдалеке:
– Помогать людям… помогать… людям…
О, да! Помню! Я сама выбрала свое предназначение…
Ударом выбросило меня вниз.
– Дыши! – донесся издалека крик.
Я попыталась вздохнуть: раз, другой, но…
Темно. Улицы, скудно освещенные фонарями. Люди, бегущие на последние автобусы. Да! Надо успеть! Иначе как мне добраться ночью с юга Москвы на север? Метро уже закрыто.
– Извините, не подскажете, какой рейс идет до Щукинской или Тушинской? – пыталась я выяснить у спешащих прохожих. Но никто не отвечал.
– Извините… – подбежала я к автобусу.
– Тебя не услышат, – раздался спокойный, глубокий голос. Оглянулась – никого. – Ты умерла, – все также умиротворенно произнес он ото всюду.
– Не может быть! Я же здесь! Хожу, говорю… И вообще, мне надо домой!
Водитель передо мной закрыл двери. Я осталась стоять в растерянности.
– Дыши! Давай! – прорывался хрип, разрушая темноту строгих улиц.
Неимоверная тяжесть сдавила грудь. Я открыла глаза. Испуганные карие глаза прищурились.
– Дыши!
Я вздохнула и закашлялась. Спазм не давал пройти воздуху. Второй раз, третий – кислород постепенно наполнил легкие. Мужчина с карими глазами просипел:
– Ух… Поздравляю со вторым рождением!
* * *
«Занятная рукопись», – подумал Альберт, набрал текст и отправил анониму.
На следующий день получил подтверждение платежа в пять евро и контракт на набор ста двадцати четырех рукописных листов.
Глава 7. Алешка
Почти до середины ноября держалась летняя погода. А потом словно включили гигантский ледяной вентилятор. Выйдя из подъезда, Альберт поежился, засунул руки глубоко в карманы тонкой ветровки и побежал к ассоциации. Воздушное цунами несло мусорный бак по улице, кидая его о мирно припаркованные машины. Несмотря на яркое солнце, порывы ветра морозили лицо и пронизывали насквозь одежду. В ассоциации оказалось еще холоднее, чем на улице. Ожидая учеников, Альберт наяривал круги, чтобы согреться.
– Ола, Альбертик! – прокричала с порога первая ученица, женщина дважды «бальзаковского возраста».
Альберта заметно передернуло: «С чего она решила, что к своему преподавателю по испанскому языку можно так обращаться?»
– Здравствуйте, Любовь Ивановна.
– Ой, да какая я тебе Любовь Ивановна! Зови меня Люба! Сто раз тебе говорила! Я вся твоя, красавчик!
Она присела на угол стола, закинув ногу на ногу. Плотные черные чулки не скрывали дряблости немолодой хозяйки. Альберт посмотрел на часы.
– Похоже, мы с тобой сегодня вдвоем зажигаем, мачо! – не унималась она.
– Люба, не зажигаем, а изучаем испанский язык, – спокойным тоном произнес Альберт, пытаясь охладить пылкую женщину.
– Ой, да ладно! Я три года изучаю испанский! Знаю только два слова.
– Какие?
– Самые необходимые! Транкила и пердона.
