Гапландия

– Брось! Мне приятно. Но как? Бесконечно малая вероятность, и ты.

Мы отошли подальше от людей. Встали возле пожарного выхода с торца школьного здания: «Как ты?!», – «Ты как?!», – «Где?», – «С кем?», – «Кого из наших?», – «Да, время, время…».

– Значит, воевал? – спросил я, стараясь, чтобы в дружеском базаре отчетливо тлело почтение.

– Значит воевал, – ответил Вжик. – Типа того.

– На западе?

– Да не.

– Ух ты! – тут я еще больше восхитился Вжиком. – С коллективным востоком боролся! Респект.

– Да не, – Паша поморщился от незаслуженного уважения, как от пропавшего кефира.

– Мгм… на юге, говорят, тоже было не сладко. Или?! Ты что, Паш, север карательствовал?

– Знаешь, у меня сейчас дела, – нерешительно сказал Вжик. – Давай вечером пересечемся.

– Давай. У меня тоже сейчас дела, надо к завучу зайти. По спонсорству, – машинально наврал я. Не рассказывать же, что сын в косяках. – Где стрелканемся?

– Кабачок в центре «Вобла и лось» знаешь?

– Не знаю. Найду.

– Я там буду после пяти. Спишемся за час. Тебе куда?

– А пиши мне на «Махаяну». Я там блогером работаю. Не Корифей пока, но на жизнь хватает, – в проброс прихвастнул я. Пусть зайдет на сайт, увидит мои труды.

Странно, но пожимая руку Вжику, я не заметил ни холода, ни худобы, будто бы призрак из блокбастера вернулся в мир живых.

Объясняясь на каждом из трех постов охраны, я добрался до кабинета завуча, постучал и, не дожидаясь ответа, отрыл дверь. Первым, что бросалось в глаза, был портрет морской свинки над начальственным столом. Огромная репродукция занимала полстены. Завуч Анна бровастая, круглолицая, с куцым хвостом рыжих волос и сама напоминала грызуна, она поздоровалась и пригласила присесть. В углу кабинета тихо сидела молодая женщина в кофте с высоким воротом, а у краешка стола, на краешке стула притаился виновник встречи. Мой боец выглядел испуганно, царапина на левой щеке, руки стучат по столешнице, пальцы топорщатся и вибрируют.

– Крувраги, пап, – пискнул Давид, кивнул непослушным вихром на макушке, который мне всегда так хочется пригладить.

– Что произошло? – я обратился к Анне.

– Драка, – вздохнула завуч. – Очень стыдная драка. Два мальчика избили девочку. Дава один из них. Шок для всех нас.

– Кто кого еще избил, – прошептал Давид, трогая себя за ранку.

Я строго посмотрел на сына. Боец опустил голову. Белобрысый в деда, моего покойного отца, широкоплечий, надеюсь, что в меня, любимый младший сын. Хулиган, так это в брата жены, который отбывает пятилетку за неуважение к библиотеке.

– Вдвоем на одного, – сказала Анна.

– На девочку! – возмутился я.

Тут подала голос вязаная кофта:

– Давайте без гендеров!

– Как все было? – спросил я у Анны.

– На перемене. Надзиратель не сразу заметил. В углу возле окна напали на семиклассницу Дава и Глеб Полуэктов. Хорошо, без серьезных травм обошлось. Двоих родители недавно забрали, остался Дава. Я думаю, всем действующим лицам лучше будет на два-три дня остаться дома. Можете обеспечить, Александр?

– Окей, посидит дома. Присмотрим, – сказал я. – Драка. Но почему?

– Пусть он вам сам расскажет, – дернулась Анна, скользкая ситуация ей была не по нраву, это видно.

– А я что? Я ничего, – пробубнил Давид. – Чего эта шалава стоит такая?

– Давид! Дава! – в один голос воскликнули мы с Анной, завуч еще добавила. – Непрестижно так говорить.

– Так она из нашего человейса, – сказал мелкий. – Из Гапландии третьего корпуса. Там одни проституты живут и ублюдки. Все так говорят.

– Ладно! – прервал я. Понятно, что «все говорят» это Норма так говорит. – Виноват, значит виноват. Сообразно, накажем, значит. Что ж…Анна, давайте скрепу.

Завуч достала из-за кресла и протянула мне воспитательную скрепу корейского производства – такую теннисную ракетку с удлиненной ручкой. Мелкий шмыгнул носом, встал и нагнулся, облокотившись на полированный стол.

– Десяти достаточно будет? – спросил я.

Анна-то согласилась, но девушка в углу почти выкрикнула:

– За драку?! Десять ударов?

– Давайте двадцать, – обреченно решила завуч.

Я взвесил скрепу на руке, размахнулся и врезал по ниже спины своего десятилетнего сынули. Мелкий – молодец. Первый удар вынес стойко, только гикнул. Заплакал боец на пятой скрепе. Анна смотрела на порку со странным выражением лица, глаза ее помигивали серым маячком. Со свистом два! Три! Четыре…

– Двадцать, – я отбросил скрепу на столешницу.

Давид всхлипывал, Анна беззвучно шевелила губами, а угловая девушка подошла к столу и сказала:

– Мальчику нужна психологическая помощь.

– Обязательно, – согласилась завуч. – Идите, Джоанна Владиславовна. Мы пока воспитательный акт составим.

Психологиня взяла мелкого за руку и увела из кабинета. Я заметил, что на ее вязаной кофте вокруг талии вшиты петли для пояса, а самого пояса нет. Как называются эти петли? Есть же название, и я его знал. Забыл. Старею.

Анна придвинулась к ноутбуку, начала стучать по клаве, приговаривая «воспитательный акт…, десять сорок пять…, в присутствии…, мера ювенального реагирования».

– Как ваш старший поживает? – подняла на меня глаза завуч.

– Ничего. Отучился, работает в доставке.

– Ему восемнадцать, да?

– Скоро исполнится.

– Передавайте привет. Мы его помним, пусть заходит в гости.

Помнят они! Ничего я не буду передавать. Чтобы Борис шлындал в бывшую школу? Нет-нет. Озабоченная тетка и его хочет выпороть. Или чтобы он ее?

Тренчик. Петля для пояса называется. Мозг стареет, Сеть – нет. Другое название – шлёвка.

Не знаю, насколько мелкому оказали психологическую помощь, но возле теслы он закатил истерику, наотрез отказавшись залезать в детское кресло. Недавно собрание жильцов повысило детский возраст до 12 лет, значит, десятилетний ребенок на переднем сидении должен находиться исключительно в удерживающем устройстве. Он не хотел – взрослый уже, какое креслице? Какое заднее сидение? Я предложил сидеть сзади вместе, и это как-то смирило бойца, он забрался в тачку. Тут же забасила современная музыка, радио Давид включил на полную громкость. Я нажал кнопку автопилота, захлопнул переднюю дверь, сел сзади рядом с сыном. Выключив радио, сказал агрегату: «локейшен», и тесла двинулась по проспекту.

Вдоль улицы грудились неправильной формы здания – анонимные офисы, поименованные многоэтажные дома. Через смог можно видеть мятные окна, васильковые вывески, людские фигуры на выступах балконов. В давние времена, вспомнилось мне, слово «человейник» имело негативную коннотацию. Странно, да? А, между прочим, слово «мечта» раньше означало не слабоумие, а… а Сеть его знает, что оно означало. Несущественно. Главное, человейник. Каждый клауфил почитает человейник, ненавидит врагов, соблюдает правила. Соблюдает, в том числе и в том случае, когда общественная норма ему не нравится, не соответствует личным мыслям, регламент которых является единым догматом, одинаково защищающим всех сожителей, как бы они друг друга не презирали. Ювенальное реагирование, а проще говоря, порка детей, никак не соответствует моим собственным принципам. Но общественное имеет приоритет, поэтому я должен наказывать мелкого. Дома – на усмотрение, в коллективной структуре – обязан. Но как-то не по себе. Стыдно перед самим собой. И перед собой – тем, давнишним, десятилетним тоже стыдно. Неуютно. Я с отчаянным упорством стремился убедить себя, что порка скрепой не катастрофа, а обычный воспитательный акт, который не вызовет у ребенка никакого потрясения, что все удобно и комфортно, но через занавес выполненного долга настойчиво проступали угловатые очертания тревожной неправильности, подлости произошедшего. Себя можно убедить в чем угодно на поверхностном рациональном, но, если глубокое внутреннее протестует, то это туманный самообман, на котором не устоять.

Говорят, современность закрыла совесть. Не так, чтоб ортодоксально я в этом теперь уверен. Обозленный чистый лист потерялся в снежном поле. Образно говоря.

Давид ворочается на сидении, то на левый бок клонится, то на правый. Я глажу его по вихрам, он отстраняется.

– Что, Дава, болит задница.

– Нет, – хрюкает носом. – Вспотела.

Я хохочу. Боец скрывает улыбку. Разрядка. Все просто на самом деле.

– Зачем в коридоре? – отсмеявшись, рассуждаю я. – Отвели шалаву за школу, запинали до кровавых соплей. Мы делали так. Важно, чтоб никто не видел.

– Разберемся, – совсем по-взрослому отвечает Давид.

– Майор Кулес в твоем возрасте уже убил свою первую зебру.

– А Сурилян командовал полком. Знаю.

«Жилищный корпус «Гапландия», – пропел навигатор. – На парковке имеется два свободных места».

– Ближе к входу, – скомандовал я.

Парковка – корень всех раздоров в нашем дворе. Полагается у каждого жилого корпуса иметь площадку для стоянки. Хороших мест на всех не хватает. А самые сволочи – жители третьего корпуса, который расположен прямо напротив нашего. Просторная и безветренная парковка у них. Сволочи? Факт. И все равно – видимо, от агрессивной злобы – жильцы третьего корпуса ставят теслы на нашу стоянку. Противостояние с соседями имеет и идейный, цивилизационный аспект. Его неоднократно озвучивал домком. Но не в этом дело, ключевое то, что жители корпуса 2А переметнулись на сторону корпуса 3. Это щучья измена и предательский удар. Выстрел в спину, если говорить метафорически. Наш корпус 2 соединен с корпусом 2А несколькими надземными переходами. Разрабатывался проект горизонтального лифта, ходящего по галерее на уровне пятидесятого этажа. Но некоторое время назад переходы оказались закрыты. Причем закрыты со стороны корпуса 2А. И как это называется? Казус белли, как говорили великие предки. Нас поддерживает корпус 2Б, с ним мы тоже соединены переходами. Теперь в их сторону будет запущен горизонтальный лифт. С «бэшками» у нас полная солидарность, несмотря на то, что подстрекатели из третьего пишут жильцам в личку язвительные послания на тему: «Зачем вам этот лифт? Вы в гости друг к другу не ходите». Как зачем? Чтобы был. «Бэшки» не поддаются на провокации. С такими союзниками мы непременно победим. Иначе быть не может.

Когда мы с мелким зашли в парадную, господин старший консьерж говорил малознакомому соседу:

–… в подвале. Отрежем и посмотрим, как запоют.

– Давно пора, – сказал сосед, пошел к выходу. – Кругом враги, сожители, – поздоровался он с нами.

– Дело правое, – ответил я, а Давид спрятался за мою спину.

Консьерж остановил нас на пути к лифту и сообщил:

– Старшая по подъезду заявил. Если два-а не одумаются и не извинятся, мы перекроем им отопление. Это много труда не составит перекрыть вентиль в подвале. Отрежем и посмотрим, как запоют.

– Решительно, – сказал я. – Недаром мы за него голосовали.

В лифте боец спросил:

– Почему старшая по подъезду? Он же дяденька.

– Должность так называется. Смотри, модератор – это он, мужского рода. А ведь может и девушка работать модератором. Должность.

– А твоя должность как называется?

– Блогер пятой категории.

– Почему пятой?

– Потому что между шестой и четвертой.

Ненавижу этот вопрос! Ресурс так решил. Я их что ли присваиваю, категории эти? Кулинарные курсы надо пройти, на готовку хорошо подписываются.

– Вырасту, стану первой категории, – сказал Давид.

А я смотрел на Устав корпуса и насчитал пятнадцать раз по тексту трескучее словечко «запрещается». Когда мы заселялись в Гапландию, запретов было одиннадцать.

Сдал мелкого Норме, сел поработать. Ничего не выходило, все мысли – вектор на вечер, предвкушение встречи с Пашкой. Здесь не только умильная ностальгия, здесь и утилитарный мотив: послушать целого ветерана. Диктофон включу на телефоне, потом перепечатаю. Системно будет упомянуть в тексте: «это сказали мои кореша, проливавшие кровь свою и чужую», а потом ввернуть реальный рассказ о штурмах, маневрах, расстрелах. Зафорсить сюжет, денежку заработать. Неплохо, верно?

Своего сегодня ничего не выложил, дал пару комментов в четыре строки, распределил дизлайки и лайки. Лайки, конечно, Корифеям – Хилону, Аркаду и Дудочке крысолова. А Бибисевсу – отдельное восхищение. Сыграл четыре кона в преферанс. К семнадцати часам поехал на рандеву.

***

Кафе «Вобла и лось» находилось в подвале дома «Елисей» Центрального района. Изыск и роскошь здесь не грелись – сдержанная обстановка. Минорный вайб, и столики заставлены стаканами.

Паша Вжик сидел за барной стойкой. Я, сев рядом, заметил, что он успел прилично выпить. Вжик по-свойски хлопнул меня по спине. «Одноклассник мой», – пояснил он стройному бармену, хотя тому, надо думать, до корзины наши связи. Я заказал астраханского виски, сразу двойной, чтобы Вжика догнать. Чокнулись, бахнули. Чокнулись, врезали.

Звучала песня Африканки Иты, пахло жареным мясом. В целом, комфортно в центральном кафе. Прикольное место, возьму на заметку. Вжик кинул пару штатных вопрошаек: о моих подписчиках и подписках, о жене и детях, о фитнесе и хобби, но было такое впечатление, что я сегодняшний ему интересен только как реинкарнация того юного одноклассника, которого он знал давным-давно. «А помнишь, на алгебре? – спрашивал он. – На суверенной географии? А воду во флягах возили в столовку? Компот был кислятина, но пили…».

– Дурь наша вечная, – вздохнул тяжко я. – Цифровизация, цивилизация, а в школе нет водопровода, и отопление глючит. Сейчас такая же фигня, у меня сын в третьем классе.

– Школа – прекрасное время, – улыбнулся Паша. – Нинку Пиряеву помнишь?

Конечно, я помнил. В каждом классе должна быть своя королева, в которую рифмовано влюбляются мальчишки, причем все и разом, когда вдруг после школьных каникул вернулась в учебу девочка, месяц назад бывшая просто пацанкой, своим в доску парнем, но теперь обретшая женственность – несравненную, притягательную – и ты с задней парты смотришь с томлением на солнечный зайчик нежности кожи на тоненькой шее чуть ниже серёжки. Нина… Ее убили дембеля. Долго насиловали у железнодорожной насыпи, потом бутылкой и смерть. Солдат осудили к солдатчине. Дядь Женя Пиряев повесился, а мать – вроде бы сердце. Остались три фотографии в тамбуре крематория. Солнечный зайчик нежности кожи на тоненькой шее под розовым ушком. Такие дела. Да уж.

– Галипеда умерла, – словно в унисон моим мыслям проговорил Паша.

– Я знаю.

Галина Петровна, наша классная руководительница, преподаватель сленга и литературы, она удивительным образом умела увлечь школьников произведениями Тургенева, Чехова, Строгова, Джаббы 505, и ненавязчиво вплести в учебный материал тугие воспитательные струны, но не для того, чтобы именно сделать нас клауфилами, а для того, чтобы в детях и подростках осадочной породой формировалась глина, из которой со временем вылепятся нужные обществу свойства и качества.

– Саню Джексона по телеку видел, – сказал Паша. – Стоял в толпе на митинге в честь Цензурного комитета. Включаю: о, Джексон. Орет со всеми: цэ ка, цэ ка! Совсем такой же, очень мало изменился. Седина только.

– Не молодеем, – сказал я и заказал еще двойную порцию.

Вжик подлил себе из бутылки. Пойло в бутылке кончалось. Бармен, которого бы премии лишить за нерасторопность, придвинул мне терминал, я приложил запястье, расплатился.

– А в детстве, помнишь, еще ходили бумажные деньги? – сказал Пашка, когда бармен отошел. – У букинистов, еще там в разных…. В приемке стеклотары. За такую стекляшку, – он щелкнул пальцем по бутылке. – Давали налом евродоллар.