– Да, я помню. Ты говорил, что твой старый дом находится довольно далеко, – я усмехнулся, – ну, теперь тебя можно назвать настоящим местным вельможей. Ведь ты стал обладателем сразу двух хибар.
Бел-Адад весело рассмеялся:
– И, как подобает настоящему вельможе, я должен заплатить достойную цену. Сколько сиклей ты получил за свою самую выгодную сделку?
– Пять, – ответил я, сразу вспомнив щедрого господина, одарившего меня этой суммой за ремонт потолка и мебели.
«Ну, ты-то мне столько, все равно, не заплатишь. Откуда у простого корзинщика такие деньги?»
Бел-Адад тихонько присвистнул:
– Ого, неплохо для обычного ремесленника. Кто же таким щедрым оказался?
Я пожал плечами, пытаясь изобразить максимальное равнодушие:
– Так, один горожанин из Западного Вавилона. Я чинил ему мебель и…
– Я дам тебе шесть.
– Что, прости?
«Я не ослышался? Он сказал шесть? Шесть сиклей серебра?!».
– Я заплачу шесть, – повторил Бел-Адад, улыбаясь.
– Шесть сиклей? – я все еще не мог поверить своим ушам.
– Ну не талантов же, – вновь засмеялся корзинщик, подходя ко мне и доставая из-за пояса маленький мешочек. – Я хоть и не такой нищий, как ты думаешь, но и не настолько богат, чтобы осыпать тебя минами серебра.
С трудом сдерживая волнение, я взял протянутые монеты.
– Уговор? – спросил Бел-Адад.
– Уговор, – ответил я, пожимая ему руку. – Если, конечно, ты не передумаешь.
– Не переживай, – корзинщик ухмыльнулся толстыми губами, – это не в моих правилах.
***
-– Уговор… – прошептал я, приходя в сознание.
Первые мгновения мне казалось, что произошедшее всего лишь сон. На самом деле, после разговора с Бел-Ададом, я встретил Сему, мы пошли в ближайший трактир, хорошенько там накачались крепким винцом и вот, теперь я просыпаюсь у себя в хижине, с гудящей головой от чрезмерного употребления хмельного напитка. Но сильная и резкая боль в носу моментально развеяла все надежды.
Стараясь не стонать, я сел и тут же проверил ноги – к счастью, ассириец не выполнил своей угрозы. Ступни оказались на месте. Однако ничто не мешает ему утолить свою кровожадность позже.
«Кстати, а какое сейчас время?»
К сожалению, я не мог ответить на этот вопрос. Окон не было, а единственным источником света служила пара факелов в коридоре рядом с моей камерой и камерой напротив, которая пустовала. Я прислушался. Тишина. Если не считать отдаленного мурлыканья тюремщика, напевающего вполголоса песнь о Гильгамеше[2]. Пламя слабо потрескивало. Обычно его звук приносит на душу покой. Но только не сейчас.
«Я что, один здесь сижу?»
Проверять эту догадку я не стал. Не хотелось давать лишний повод ассирийцу испробовать на мне еще какие-нибудь приемы рукопашного боя.
«Или того хуже».
Камера представляла собой глухие земляные стены, выложенные поверх обожженным кирпичом. Местами в кладке имелись тонкие трещины. Вход закрывала металлическая решетка. Также я заметил, что моя левая нога закована в кандалу, цепь от которой вела к кольцу, вмурованному в стену. Длины цепи хватало, чтобы дойти до любого угла комнаты. В остальном камера была пустой. Ни циновки, ни даже соломенной подстилки. Только голый кирпич. Зато пол, на удивление, сверкал чистотой.
«Видимо, кто-то здесь регулярно устраивает влажные уборки. Неужели ассириец? Он не выглядит человеком, помешанным на чистоте. Он выглядит просто помешанным».
Кровь из сломанного носа продолжала стекать по подбородку и далее, капая на грудь, образовывала алое пятно.
«Нужно остановить ее. Но чем? Надо было надеть рубаху, когда выходил из дома. Кто же знал?».
Я выдохнул.
«Мог бы и догадаться, что дело кончится плохо».
Мой взгляд упал на набедренную повязку.
«Нет! Есть идеи получше?»
Не давая внутреннему голосу усилить сомнения, я начал снимать с себя последний клочок одежды, как вдруг замер от поразившей меня мысли.
«Я не смогу стянуть ее – дьявольская колодка на ноге не даст это сделать! Тогда порви ее! С ума сошел? Предстать перед жрецами в голом виде?»
Прокрутив в голове эту сцену, я внезапно ухмыльнулся.
«А почему бы и нет? Хоть увижу их вытянутые рожи».
Больше я не колебался – послышался звук рвущейся ткани и вот, в моих руках два примерно одинаковых куска, сильно пахнущие потом. Но я не колебался и протолкнул один из них в ноздри, задрав при этом голову. Боль усилилась. Я стиснул зубы, чтобы сдержать стон. Осторожно дотронувшись кончиками пальцев до места, куда пришелся удар цепью, ощутил кусочки содранной кожи и опухшую ткань. Однако кость вроде не выпирала.
«Возможно, мне повезло, и обошлось без открытого перелома и смещения?»
В мыслях пронеслась фраза тюремщика, брошенная им незадолго до того, как меня покинуло сознание.
«Не переживай, дружок. Я свое дело знаю тонко. Нет никаких причин для беспокойства. Даже если я отрублю тебе ноги, ты доживешь до суда».
Почувствовав укол гнева, я сжал зубы.
«Я свое дело знаю тонко».
От досады я топнул ногой. Подошва сандалии заскользила по глиняному полу, издавая шаркающий звук.
«Поганый ублюдок оказался прав. Сумел причинить боль и искалечить, не подвергая опасности жизнь».
Все еще стараясь не опускать голову, я скосил взгляд вниз и осмотрел себя. Вид оказался весьма удручающим. Прямо под стать моему самочувствию. Грудь была заляпана кровью из разбитого носа. Колени представляли собой слабо кровоточащую массу из порванных кусочков кожи. Их сильно щипало и саднило.
«Интересно, что подумает ассириец, увидев меня в голом виде? Страшнее не то, что он подумает, а что может сделать. Не хочу даже размышлять об этом. Может, я сам подам на него в суд за сломанный нос».
Мне даже удалось вяло улыбнуться в ответ на последнюю мысль.
Однако поразмышлять все-таки стоило. Но не на тему тюремщика и моих чресел, а о обо всем, что случилось за последние сутки. Закрыв глаза, я попытался сосредоточиться, погружаясь в воспоминания последних дней.
***
– Целых шесть сиклей заплатил? – восхищенно прошептал Сему, когда мы садились за стол пригородной таверны.
Заведение оказалось тесным, грязным и пропахло крысиным пометом. Но это был один из лучших трактиров за пределами городских стен, где можно разжиться дешевым вином и не отправиться к праотцам от отравления.
– Я удивлен не меньше твоего, – признался я и крикнул трактирщику. – Эй, два кувшина пальмового вина сюда, – затем вновь обернулся к другу, – ты что будешь?
Сему смущенно произнес:
– Ну… это… две ячменные лепешки, две дольки зеленого лука и… это… одного соленого мангара[3].
Я повторил, добавив еще пару порций того же для себя.
Почуяв прибыль, Укульти-Илу, полноватый трактирщик в заляпанном фартуке и жирными седыми волосами, начал быстро собирать необходимые продукты, игнорируя заказы других посетителей.
– А… это… ты его давно знаешь? – спросил Сему.
– Бел-Адада? Недели три. С тех пор, как он впервые попросил построить хижину. Раньше я его здесь не встречал.
– А где его старый дом?
– Кажется, говорил, что на окраине северного пригорода, – я нахмурил лоб, пытаясь вспомнить. – Да, точно! Именно там.
– Хм, – задумчиво хмыкнул Сему. – Я вроде не встречал похожего корзинщика с таким именем.
Я пожал плечами:
– Здесь полно разных людей. Всех разве упомнишь?
– Верно, – кивнул Сему, а затем внезапно спросил, – а зачем ему понадобился второй дом?
Я не успел ответить, так как принесли еду с выпивкой, и мы принялись уничтожать ужин. Я был крайне голоден после трудного рабочего дня, а Сему испытывал голод всегда.
– Так… зачем? – спросил он, спустя несколько минут, чавкая луком и выплевывая кости от рыбы на поднос.
– Что? – пробубнил я с набитым ртом и протягивая руку к кувшину с вином.
– Зачем вторая хижина?
– А, – я проглотил кусок лепешки и налил вина в стакан. – Ему слишком далеко ходить на рынок от старого дома. Вот и решил обустроиться поближе.
Сему перестал жевать и удивленно посмотрел на меня:
– Саргон, в том же районе есть рынок. Ну… то есть… в двух шагах от реки. Я сам продаю там зерно. Да даже от самой далекой лачуги идти всего несколько минут!
– Может, ему чем-то не нравится тот рынок?
– Глупости какие-то. Это очень хорошее место для торговли. К тому же, у нас, как раз, не хватает корзинщиков. Пару месяцев назад один из них утонул в Евфрате. Его место до сих пор пустует.
– Странно, – ответил я, залпом осушая стакан и наливая новую порцию.
– Вот-вот, – поддакнул Сему. – Так еще и заплатил шесть сиклей. Очень подозрительный тип.
– Не все ли равно? – хмель потихоньку начинал действовать. – Он заплатил за работу, а уж кто он, откуда и зачем, меня не касается.
Сему ничего не ответил, только откусил очередной кусок рыбы и стал нажевывать с задумчивым видом.
Чтобы заполнить паузу, я стал разглядывать посетителей. На удивление, их было всего трое. Первый – седой и тощий старик, лет шестидесяти, сидел в углу, опустив голову. Он угрюмо потягивал пиво из кружки. Два других – пекари. Отец и сын. Точные копии друг друга, словно вырезанные из единого куска пальмы. Только одного хорошенько так потрепало время. Они живут недалеко от Западных ворот и продают неплохие хлебные лепешки. Оба уже напились до положения риз, но продолжали пытаться залить в глотки еще немного хмеля.
Сему сидел спиной к ним, поэтому не видел, как отец, Габра-Лабру, резко встал, держа в руке стакан, и проорал:
– За царя Самсу-дитану! Чтоб он сдох! – и залпом выпил содержимое.
Сему подавился рыбой и зашелся кашлем. Старик, сидевший слева от нас, резко вскинул голову, уставившись на пекаря-отца.
Тем временем младший пекарь, Габра-Буру, также поднялся, еле держась на ногах, и торжественно крикнул:
– За царя Самсу-дитану! Чтоб он сдох! – и повторил за действиями отца.
– Да как вы смеете! – взвыл трактирщик. – Вы, жалкая пыль под ногами нашего Великого Царя! Да живет он вечно! Ничтожества! Я доложу о вас городской страже, и вам мигом отрежут языки за такую дерзость!
Отец-пекарь зашвырнул стаканом в Укульти-Илу, но промахнулся. Глиняный сосуд разбился о стенку в локте от хозяина заведения.
– Молчи, грязная крыса! – рявкнул Габра-Лабру. – Я и так отдал последние крохи царскому писцу! А тут на днях он заявляется ко мне и говорит, мол, Его Величество намерен отлить статую из чистого серебра с собственным ликом. Поэтому вы должны отдавать девять десятых от всей выручки за месяц. Девять десятых за месяц! Чтобы он воздвиг себе статую! Царь бы лучше не о статуях думал, а о хеттах! Когда они явятся сюда, то никакие статуи его не спасут!
– И пусть приходят! – заревел Габра-Буру и грохнул кулаком по столу. – Быть может, они отменят непомерные налоги, коими обложил нас этот царь, и посадят на трон достойного владыку.
– Стража! Стража! – закричал трактирщик, выбегая на улицу и размахивая сальными руками.
Отец-пекарь попытался запустить в него кувшином, но руки так сильно тряслись от выпитого, что сосуд пролетел лишь немногим дальше стола. Послышался треск разбитой посуды. На грязном полу расплылось багровое пятно.
Сему испуганно вжал голову в плечи, склонившись над тарелкой и делая вид, что с увлечением ест рыбу. Я видел, как дрожат его руки.
Внезапно ярость на лицах пекарей сменилась полным безразличием. Габра-Лабру плюхнулся на скамью, протестующе заскрипевшую под ним, и уставился отрешенным взглядом в крышку стола. Следом рухнул и Габра-Буру. Тем временем снаружи послышались возбужденные голоса и чьи-то поспешные шаги. Наверняка скоро здесь будет стража.
– Давай уйдем, – прошептал Сему.
– Ты боишься? Чего? – спокойно спросил я.
Он заерзал:
– Нас тоже могут забрать. Ну… то есть… под горячую руку.
