– Ну, конечно, сынуля. Я не переживаю. Блинов напеку, если что. Мука-то есть, молоко, яйца тоже.
В очереди вдруг пробежал ропот возмущения.
– Вот гад! – проворчала Лидка, женщина с самого низа деревни. – Тут баба с мальчонкой в конце очереди, а он столько хлеба набирает! Свиней, что ли, кормить им собрался?
Марья Антоновна посмотрела, что творится у машины. Действительно, Тимофей невозмутимо набирал хлеб в две разные сумки, не обращая внимания на беспокойство в очереди. Он взял пять буханок чёрного и семь батонов белого хлеба. Расплатился.
Тогда Марья Антоновна нагнулась к сыну и зашептала ему в ухо:
– Ванечка, пообещай мне, никогда не связываться с этим человеком.
– Хорошо, мамуля, не буду, – не задумываясь, ответил мальчик, обожающий мать и всецело ей доверяющий.
О Тимофее Глухове ходили противоречивые слухи по деревне, и Ваня давно привык к мысли, что это сомнительный человек.
– Ты что, Тимофей, один хлеб собрался есть? – кричал народ. – Вас всего трое, куда вам столько?
Он молчал, словно люди – просто назойливые мухи. Прошёл вдоль очереди, выслушивая, что о нём говорят, и остановился прямо перед Марьей Антоновной и её сыном.
– На, Марья, – протянул он ей одну из сумок. – Это тебе и твоему мальцу.
Вот так номер! Вся очередь мгновенно стихла. Марья Антоновна медленно подняла на него глаза. Его голубой взгляд был не терпящим возражений.
– Чего смотришь? Бери, говорю!
Она вздрогнула. Взглянула на его протянутую руку. Рука была большая, широкая, мозолистая. Рука трудяги.
Потом она глянула на сына. Ванька стоял, разинув рот, и гонял глаза то на одного, то на другую. И снова обратилась к Тимофею.
– Бери же! Кому говорю!
– Да возьми ты, Марья. Всё правильно! Бери! Тебе пацанёнка кормить надо! Бери, родная! – зашумел народ.
Она протянула руку и, обжигаясь о шершавые пальцы Тимофея, взяла сумку.
– Гордячка какая… – пробубнил Глухов и оскалился наподобие улыбки.
– Спасибо, Тимофей. Я сейчас деньги отдам.
– Да иди ты… со своими деньгами, – нахмурился он и ушёл в сторону дома по тропинке.
– Мам, это что сейчас было? – спросил Ваня, когда Тимофей не мог уже их слышать.
– Не знаю…
Они побрели к дому, удивляясь и не представляя, что и думать. Но тут их ждала ещё одна неожиданность. Возле их калитки курил Тимофей. Пока они подходили, смущённая Марья Антоновна рассмотрела Глухова. Крепкий, жилистый, в бежевой рубахе с закатанными до локтей рукавами, с расстегнутыми до середины груди пуговицами, в плотных, выгоревших на солнце, чёрных штанах, на коленях почти протёртых, в чёрных чунях на босу ногу. Волнистые тёмно-русые волосы свалялись от пота и торчали смешными завитками в разные стороны.
Когда они подошли, он бросил окурок в траву и растёр его.
– Ты иди, малец, в дом, хлеб отнеси. Я поговорю с твоей мамкой пять минут и верну тебе её в целости и сохранности.
Ваня посмотрел с недоверием на мужчину, взял хлеб и понёс к дому. Мать сказала ему вдогонку:
– Не волнуйся, Ванюш. Я сейчас приду.
Когда мальчик скрылся в доме, Тимофей приблизился к Марье Антоновне, облокотился одной рукой о забор и посмотрел ей в лицо.
– Слушай, Марья, я вот тут подумал: может, нам с тобой сойтись? Я бы помог тебе с мальцом и по хозяйству.
Она смотрела внимательно ему в глаза. В них промелькнуло что-то тёплое, вполне человеческое. Чувствовался запах его пота и сигарет. Интересно, он сейчас очень огорчится?
– Спасибо тебе, Тимофей, за предложение, но… нет. С Ванькой я сама справлюсь, прокормлю как-нибудь. А с тобой я быть не хочу.
Он весь как-то сразу похолодел и зачерствел.
– Что, рожей не вышел? Противен тебе или не забыла ещё своего Серёгу?
– Нет. Дело не в этом.
– Слава тебе моя не нравится дурная!
– Не люблю я тебя, Тимофей, и боюсь, если честно.
Он приблизился к ней вплотную и хрипло прошептал:
– А я ласковым буду.
И дотронулся кончиками пальцев до её прически. Она почувствовала, как наперекор рассудку снизу живота плеснула стихийная волна желания. Женщина отпрянула от него и отвернулась.
– Между нами шесть лет разницы…
– Ты не меня боишься, Марья. Ты себя боишься. А моя слава, она больше чем наполовину надумана нашим бездельником-народом, которому только бы язык почесать. Какая тебе разница, кто что думает! Ты для себя живи, Марья, по своей совести. Я уверен, однажды обстоятельства повернутся так, что тебе придётся жить со мной. Я чувствую – ты моя женщина, хоть ты это отрицаешь и будешь отрицать. С этого дня ты будешь думать обо мне каждый день. И гадать: каких там ещё наломал Тимка дров?
– Мне бы твою уверенность, – покосилась на него женщина.
Он ничего больше не сказал, развернулся, взял сумку с хлебом и пошёл домой. Она потихонечку, не спеша, тоже двинулась в сторону дома, заметила в окне наблюдавшего за ними Ваню. Что подумал сын? Она зашла на терраску, закрыла дверь, прижалась к ней спиной. Постояла так с минуту, приходя в себя. «Гад какой! Права Лида. Хотел сыграть на чувствах изголодавшейся женщины!»
Когда она зашла в комнату, Ваня с облегчением спросил:
– Что он хотел?
– Он предложил жить с нами, представляешь? Размечтался!
– Ты ему отказала.
– Неужели согласилась бы?
С этих пор Марья Антоновна бежала за хлебом, покупала и поспешно уходила. Избегала встречаться с Тимофеем, хотя, правда, часто о нём думала. Впрочем, он её не преследовал. И ничего плохого ей не делал. Может быть, если бы она тогда согласилась, жизнь бы пошла совсем другой дорогой. И Ванечка был бы сейчас жив и здоров.
VII
Август 2001 года.
Палашов беспрепятственно вернулся в дом Милы. Входя, он старался не шуметь, чтобы застать девушку врасплох, но Мила неподвижно сидела за столом лицом к двери, поставив руки на локти и опёршись головой на ладони, и явно дожидалась его. На плечах опять красовалась лохматая кофта – к ночи в терраске стало свежо. Ожила и заговорила первой:
– Извините меня. Я слишком долго на вас глазела… Задумалась.
«Задумалась! Всего-навсего! Да ты, подруга, всё нутро мне перевернула!»
Евгений Фёдорович вымыл руки и сел напротив девушки. Она откинулась на спинку стула.
– Вы красивый мужчина.
«Красивый мужчина» фыркнул.
– Брось. Меня это не волнует.
– Но это может взволновать кого-то другого. Понимаете?
– Ты что же думаешь, я ещё не понял этого за двадцать восемь лет жизни?
– Красивый, но не вежливый. Можно просто поблагодарить и всё.
Палашов снисходительно улыбнулся.
– Хорошо. Спасибо.
– У вас есть оружие?
Он не оставлял весёлый тон:
– Ты меня собираешься застрелить или сама хочешь застрелиться?
Она подыграла ему:
– Сначала – вас, потом – себя.
– Тогда ничего не выйдет. Я не хожу с пистолетами на детей. Авторучка – вот моё единственное оружие. Если не считать кулаков.
– Значит, ничего не выйдет. Вам удалось кого-нибудь застать?
– Нет. Все решили сыграть со мной в прятки. Одна ты – смелая девчонка. Поговорим тогда, может быть, о деле?
– Да, но с чего же мне начать?
– Начни сначала. Как ты попала в эту компанию?
Мила внимательно посмотрела на Палашова, словно раздумывая, стоит ли вообще начинать. А он широко распахнул и без того внушительные глаза и опёрся синеватым подбородком на руки, обросшие редким курчавым волосом.
– Папа построил нам с мамой эту дачу. Он предприниматель. Держит несколько кафе с бильярдными столами.
– Ты скромно выглядишь для дочки бизнесмена.
– Да. Мы с мамой живем на её заработок. Она отказалась от алиментов. Тогда папа построил нам этот дом. Шесть лет назад. Мы приехали, посмотрели и остались. Так нам здесь понравилось.
– О да! Понимаю. Папа какой у тебя… честный. А почему мама отказалась от алиментов?
– Да она гордая у меня. Но это их дела. На мне это никак не отражается. Я вполне обеспечена всем необходимым. И возраст мой позволяет уже самостоятельно зарабатывать, так что зачем обязывать родителей к чему-то?
Евгений Фёдорович выпрямился.
– Вижу, ты в родителей пошла, не набалованная девчонка. Расскажи про себя и Ваню.
– Мы с Ванечкой, – голос её дрогнул, – познакомились пару лет назад, хотя он здесь живёт, кажется, с рождения… Жил…
Мила опустила голову, видимо, стараясь побороть что-то в себе. Она теребила руками подол кофты.
– У нас есть пруд. Там, внизу. – Она махнула рукой, указывая направление. – Он такой классный! А тогда его только-только почистили. Глубокий, прозрачный! Иду на плотину с полотенцем через плечо, захожу на мостушку. Вдруг передо мной выныривает парень. Так неожиданно! Напугал меня! Он и сам не ожидал, что я там буду. Сначала как-то смутился, даже покраснел, взъерошил волосы, а потом тихонько засмеялся. И смех этот был таким хорошим. Мы разговорились. Ванечка мне понравился. Не рисовался, не выпендривался. В нём – природная естественность, и в то же время – стыдливость. Потом изредка мы с ним виделись, разговаривали.
Вообще-то я с этой компанией гуляла всего два раза. Первый раз мне совсем не по себе было, и я зареклась не ходить больше. Но, как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Накануне второго раза я чувствовала, что просто обязана пойти, хотя сама не знала, зачем мне это. Как вы догадываетесь, эти ребята вели себя довольно скверно.
– Как всё произошло в злополучный вечер?
Мила находилась в своей комнате, когда услышала голоса и смех ребят и девчонок и поняла, что её непреодолимо влечет пойти вместе с ними. Мама тогда уже была в Москве. Не оказалось ни одного препятствия на её пути. Ничего, что смогло бы удержать. Она сбежала по лестнице, закрыла дверь на замок, а ключ повесила на шею. Минуты через две она догнала их. Было их восемь человек. Во главе находился Тимофей Глухов. Почему он в свои тридцать шесть лет общается наравне с юношами и девушками, она не знает. Он не принадлежит ни к типу деревенского дурачка, ни к типу организатора притона. Вероятно, он всё-таки самоутверждается за счёт малолеток, а, может, пытается убить одиночество. Мужчина чуть выше среднего роста, плотный. Волосы тёмно-русого цвета, густые, вьющиеся. Глаза голубые, какие-то мутноватые, может быть, оттого что он много пьёт. Сколько она его видела, на щеках – всегда щетина.
– Ты могла бы в общих чертах описать мне остальных из честной компании? Кстати, Себрова ведь не было с ними?
– Нет, Ванечки не было. Он не общался с ними.
Девушек и парней было поровну. Только Мила оказалась лишней.
– Второй по значимости в этой истории человек, я считаю, Денис Певунов. Детина такой неотёсанный. Не то, чтобы он дурак… Но иногда вытворяет такие глупости! Ростом под два метра, а личико такое детское, не говоря о поступках. А кулачища во какие! – она показала обеими руками размер дыни-колхозницы. – Под дых это он – Ванечке… Впрочем, я про них знаю мало. Ведь я ж с ними практически не общалась.
– А что Рысев и Леонов?
– Рысев самый старший после Глухова. Он хлюпик, трус и вредина. Хотя, в нём ведь тоже есть что-то человеческое. С трудом только верится. Он рыжий, по нему, к тому же, хорошо изучать скелет. Он нам показал ребра. Это в первую мою с ними прогулку было. К нему Певунов пристал: покажи да покажи. А Васька Леонов самый маленький ростом и сложением. В нем, пожалуй, поболе всего человеческого сохранилось против поговорки: хорошего человека должно быть много. Он, когда понял, какой у этого дела оборот, пытался вразумить остальных.
– Ещё девицы были…
– Да. Они ведь совсем еще юные, дурочки, особенно Валя и Олеся. Об Олесе отдельный разговор. Ах, Олеся, Олеся! А вот Дашка Журавлёва – та постарше. Но увы… Она и оказала влияние на остальных. Она подначивала и раззадоривала парней, когда они Ванечку швыряли по кругу и били. Я из всех, как вы говорите «девиц», самая старшая. Если бы я только могла что-то сделать для них раньше… Вместо этого я от них отстранилась.
Печаль, тоска – в глазах Милы, смотрящих на скатерть, словно там сейчас рисовалось ей нечто ужасное и непоправимое. Евгений Фёдорович нахмурился и почесал подбородок. Он себя так странно ещё никогда не чувствовал. Желание быть там во время совершения преступления подтачивало его профессиональную уравновешенность. Ему хотелось биться за то человеческое в каждом из этих молодых людей, что в них ещё оставалось. Воззвать к ним, привести доводы. Не наказать, а воспитать.
– Расскажи мне, как это было. Почему они все против него ополчились?
Мила отметила, с какой серьезностью прозвучали эти слова, будто дело его личное, словно Ванечка был его родственником. Где тот шутник, каждым словом подсмеивавшийся над ней?
– Сначала всё выглядело вполне благопристойно. Ребята шутили, смеялись, поругивались. Рассказывали всяческие смешные и похабные случаи, как это обычно и бывает… Ах, да… Рысев поначалу на меня набросился: мол, ещё одна курочка моей будет. Но Тимофей его руку снял с моего плеча и сказал: «Перебьёшься». А Лёха говорит: «Жадный ты, Тимофей».
