– Ты должна бежать. Не доверяй никому, не верь тому, что говорят. Будь сильной. – Он протягивает мне что-то в ладони. – Возьми. Он должен быть у тебя. Он защитит тебя и откроет путь туда, куда не ведет ни одна дорога. Никому его не отдавай. Никому, слышишь?!
Он вкладывает мне в руку крошечный, холодный предмет и тотчас отстраняется.
– А теперь беги. Беги и ни за что… не… останавливай… ся.
Момент просветления продлился меньше минуты, и его тело снова скручивают конвульсии. Снова слышится хруст костей. Плечи вздымаются, мышцы напрягаются так, что на шее выступают прожилки, как у зверя, готовящегося к прыжку.
– Беги…
Цепляюсь за ремень, дергая со всей силы. Ну давай! Руки дяди взметаются вперед, прямо ко мне, но я успеваю отшатнуться. Треск ветки эхом разносится в голове. Защелка ремня издает глухой треск. Почти поддалась. Дядя тянется вперед, но ремень безопасности удерживает его на месте. Он резко ломает ветку, выдирая ее вместе с крошевом лобового стекла, которое осыпается внутрь. На голову сыплются осколки. Последний рывок и ремень с резким щелчком открывается. Есть!
– Беги!
Я выбираюсь из машины и бросаюсь прочь. Вперед, только вперед. Не оборачивайся! Иначе он догонит тебя. Почти стемнело. Ничего не видно. Только белеющие дюны снега и кобальтово-серое небо над головой. Ужасно болят ребра. Дыхание отдается свистящим хрипом в ушах, горло пылает, но я не перестаю бежать. Каждое движение – новая вспышка боли. Каждый вдох – очередная пытка. Я бегу целую вечность, но вокруг все та же чернота, медленно обволакивающая меня за плечи. Пытаюсь успокоиться, но чувствую, как самообладание трескается, не выдержав напряжения. Как быть, ведь я посреди леса?! До ближайшего города десятки километров! Я больше не могу бежать, но и остановиться не могу. Если остановлюсь, он догонит меня. Что же делать?!
Нога цепляется о корень, и я лечу вниз по склону. Сдираю корку дерева щекой, ударяюсь о камень грудью, качусь по выступу, пока не натыкаюсь на что-то твердое. В плече вспыхивает болевая вспышка. Пытаюсь вдохнуть, но морозный воздух словно кислотой прожигает горло. Нельзя оставаться здесь. Нужно... вставать. Но, несмотря на усилия, не могу заставить себя пошевелиться. Так и будешь лежать, пока он тебя не найдет? Нужно подниматься. Сейчас же! Внезапно в глаза бросается светлое пятнышко – спасительная вспышка посреди мертвой черноты. Приподнимаюсь на локтях и не верю своим глазам. Это же дорога! Всего в паре метров. Это мой шанс. Нельзя его упустить! С трудом поднявшись на ноги, бросаюсь навстречу сиянию. В боку колет сотней иголок, словно все внутри стягивается в тугой узел, но это не имеет значения. Все, что важно, – не упустить свет. Он уже близок. Еще чуть-чуть. Пару шагов... Вот он! Я выбегаю на дорогу и машу руками, и в тот же момент тишину разрывает резкий визг. Свист колес больно врезается в уши. Скрежет тормозов – как камнем по вискам. Я замираю, едва в силах перевести дыхание, когда световой шар отпрыгивает в сторону и застывает на обочине.
– Сильвер? Все в порядке?
Слышу, что ко мне приближается низкий мужской голос, но не вижу его обладателя.
– Ради бога, прости, я тебя не заметил! Ты выскочила из ниоткуда! Еще секунда, и я бы…
Наконец перед глазами плавно вырисовывается лицо мистера Моррисона, нашего соседа по улице. За спиной виднеется его старенький пикап.
– Я отвлекся всего на минуту…
– Уезжаем.
На подкошенных ногах бреду к машине.
– Поехали, пожалуйста.
Мистер Моррисон обеспокоенно следует за мной.
– Ты замерзла. Тебе нужно в больни…
– Все нормально.
– Ты уверена? Может…
Я забираюсь в салон и пристегиваюсь дрожащей рукой.
– Пожалуйста, отвезите меня домой!
Дверца водительского места захлопывается. Мистер Моррисон садится за руль и поворачивает ключ в замке зажигания. Скрежет, кашель, скрип металла. Мотор пикапа барахлит, как дряхлая стиральная машинка, но все же заводится. Автомобиль двигается с места, унося меня подальше от леса, но не от моих страхов. Сейчас, сидя в гостиной с чашкой чая и котом, лениво растянувшимся у меня на коленях, все произошедшее кажется таким далеким, фантастическим, если не сумасшедшим. Настолько простым и одновременно сложным, что мое сознание отказывается это принимать. И если бы не боль в плече и ссадины на руках, я бы точно засомневалась в собственной адекватности. Но они есть, а значит, вывод только один.
Мой дядя пытался меня убить. Этого не может быть. Перед глазами так и мелькают осколки болезненных воспоминаний: вздутые вены, вывернутая шея… Невозможно. Все произошедшее – сплошной клубок противоречий. Дядя любит меня. Разве нет? Чем дольше я об этом размышляю, тем больше трещин пускают эти вспышки памяти по вырисованной с детства картине моей жизни. Звук трескающегося металла – прогулки в парке рассыпаются песочной крошкой. Треск лобового стекла – подарок в руках дяди тает, как иней под теплым дыханием. Сказки на ночь, уроки, оладьи на завтрак, улыбки – все вмиг становится таким ненастоящим, будто привычный мир оказался тонкой оболочкой, с которой постепенно осыпалась вся позолота. Что это было? Или, вернее, кто? Бледная кожа, темные вздувшиеся вены, багровые пятна на белках… Детали, словно из нескончаемого кошмара. Вот только это не сон. И тому есть доказательства. Чего стоит перепуганное лицо мистера Моррисона. Он был сам не свой. Хорошо, что мне удалось отговорить его увозить меня в больницу. Только не это. Со мной все нормально! Ничего не сломано, только синяки да царапины. А вот дядя... Мысль вспарывает сознание так резко, что я проливаю чай на диван. Я оставила его там, в разбитой машине, посреди леса. Он сам сказал бежать. Сказал, не останавливаться. Но разве это оправдание? Что, если в тот момент он снова стал собой? Что, если я могла привести помощь? Вернуться с мистером Моррисоном, позвонить в полицию, сделать хоть что-нибудь, кроме того, чтобы хлопнуть дверцей пикапа и сбежать домой, как трусиха.
А теперь я сижу здесь... Я жива, дышу, думаю, по крайней мере пытаюсь, но все, что прорывается сквозь бушующие волны воспоминаний, – это его слова. Что он говорил? Что-то о границе, ключе и обо мне. Он сказал, что за мной придут. Было что-то еще. Он назвал имя. Какое? Не могу вспомнить. Он был не в себе. У него паранойя, расстройство, истерия. Да он с ума сошел! Бог знает, какое насекомое забралось ему в голову! Теперь, когда за окном сгустилась ночная тьма, а мгла затянула улицу до последнего фонаря, становится ясно: Изи не придет, а значит, сегодняшняя ночь будет очень долгой.
***
Ночные кошмары изрешетили сегодняшнюю ночь, оставив меня в липком поту. Волосы промокли, рубашка прилипла к спине. И даже проснувшись, я все еще чувствую на шее давление холодных пальцев. От этого ощущения не избавляет даже горячий душ. Я бы предпочла, чтобы это оказалось лишь ночным кошмаром, но следы ногтей на руках говорят об обратном.
Подхожу к зеркалу и откидываю длинную темную прядь назад. Волосы снова выглядят так, будто я расчесывала их не щеткой, а собственными нервами. Лицо после бессонной ночи кажется бледным и помятым, как лист бумаги, который слишком долго держали в кулаке. Открываю кран и умываюсь холодной водой. Что ж, могло быть и хуже, если бы еще уставшие глаза не выдавали всю тревожность этой ночи. Большие, серые, как у мамы. Наверное, поэтому она назвала меня Сильвер1. Пытаюсь привести себя в порядок, когда замечаю багровые отметины на шее. Как бы мне хотелось, чтоб все это было лишь видением. Вкус страха на языке, звук ломающихся костей, боль в боку, странный предмет в его ладони…
Точно! Бросаюсь к вешалке, ныряю рукой в карман парки. Этот предмет все еще здесь. Это медальон. На вид обычная безделушка. Блестящий овальный корпус, переплетающаяся цепочка, выпуклая гравировка с распускающимся цветком, опутанным извивающимися листьями. Похоже на геральдическую лилию. В нижней части корпуса замечаю странное углубление – крошечная дырочка, словно предназначенная для чего-то. Не могу разобрать, что это за металл. Серебро? Нет. Его бы я узнала. Да и неважно. Хватит уже об этом. Ты должна выбросить это из головы и вернуться к нормальной жизни. Поняла? А сейчас собирайся. Занятия через час.
Кофе с солью вместо сахара, свитер наизнанку, старый след от графита на манжете – день не задался с самого утра; не менее странным было и его продолжение. Первая пара – лекция по истории искусств в амфитеатре, на которую я, кстати говоря, опаздываю. Я распахиваю входную дверь академии и бегу по коридору, сжимая кожаную сумку. Мало мне ночных кошмаров, так еще и опоздать на занятие мистера Вольтмана, у которого я и так изрядно отстала. За это он меня по головке не погладит. Заворачиваю за угол и вдруг застываю. Снова эта свора разукрашенных гиен к кому-то прицепилась. К какой-то студентке с тугим пучком темных волос. Кажется, я ее знаю. Это Эшли Питерсон, девчонка из параллельной группы. Отличница, насколько мне известно, и мастерский пейзажист. Мы незнакомы, но мне нравится, как она рисует, как робко опускает глаза всякий раз, когда кто-то смотрит в ее сторону. Так, словно прячет какой-то страшный секрет, а какой, никто никогда не узнает. Но сейчас эти покрасневшие глаза мечутся в поисках спасения, готовы выдать любую тайну, если только их оставят в покое. Компания полоумных блондинок прижала ее к шкафчикам. Стейси вытаскивает из красной сумочки на цепочке помаду, но вдруг замечает меня.
– Ты чего глаза вылупила? Давай, иди куда шла.
Эшли тотчас поворачивается ко мне в поисках спасения, но я не могу ей помочь. Что могу я одна против четырех старшекурсниц? Правильно, ничего. Поэтому просто прохожу мимо, стараясь не думать об увиденном.
– Давай проваливай.
Последнее, что вижу, – как наманикюренные пальцы Стейси размазывают помаду по лицу Эшли вместе с последними остатками моей смелости, которые рассыпаются в пыль. Первый этаж, зал амфитеатра. Изи уже ждет меня в аудитории. При виде меня она так и застывает с карандашом в зубах.
– Тобой что, снег расчищали? Что с волосами?
– Неудачная прогулка в лесу. Долго рассказывать. – Присаживаюсь на место и наматываю волосы на карандаш, закручивая их в небрежный пучок.
– Судя по мешкам под глазами, ночевала ты тоже в лесу?
Не хочу отвечать, поэтому просто отмахиваюсь в надежде, что тема больше не будет поднята. На всякий случай натягиваю рукава пониже. Царапины на лице еще можно списать на падение, а следы на запястьях вызовут слишком много вопросов. Зал заполняет гул голосов. Крик, звук плевков, шепот и шуршание бумажек, словно какой-то хаотичный оркестр неукротимой молодости. Как громко. Над головой пролетает ручка. Очевидно, она предназначалась кому-то в передних рядах, но туда ей долететь не суждено. Удар пластика об пол отдается в висках, будто раскалывая голову изнутри.
– Ты в порядке? Ты какая-то дерганая.
– Все нормально.
И правда, чего это я? Сижу в аудитории перед тетрадью, слышу голос Изи рядом. Все хорошо. Если не смотреть на подранные запястья и не вспоминать запах бензина в лесу. Не думай об этом. С дядей все нормально.
Появление мистера Вольтмана сродни божественному явлению, которое приглушает сверлящий мозг шум: аудитория наконец стихает. Вдох, выдох. Монотонный голос преподавателя, шорох ручек, скрип мела по доске и… стук шагов на ступеньках?
Поворачиваю голову и замечаю на верхней площадке между рядами фигуру. Парень. Высокий, худощавый, в длинном черном пальто. Откуда он взялся? Еще секунду назад там никого не было. Теперь он медленно спускается между рядами, будто опоздание касается всех, кроме него.
– Видимо, понятие пунктуальности для вас – тайна за семью печатями, или вы считаете, что врываться на мое занятие вполне допус… – Профессор поворачивается и тут же осекается, удивленно уставившись на новенького студента. Губы стиснуты, взгляд напряжен, брови опущены на переносицу. Судя по виду, он всерьез решает, стоит ли устроить сцену посреди лекции или же подобная театральность – ниже его достоинства. Но незнакомца его недовольство нисколько не смущает. Он неторопливо переступает со ступеньки на ступеньку, словно то, что занятие уже началось, и вовсе не является для него проблемой. Черное пальто с высоким воротником, темная водолазка, кожаные ботинки и перчатки без пальцев: он выглядит как персонаж видеоигры. Волосы почти сливаются с одеждой, пара прядей спадает на глаза. Только блеклый свет между рядами мешает им слиться в одну сплошную тень.
По залу проносится волна шепота. Несколько студентов коротко оглядываются. Другие продолжают вести записи, будто опоздавший парень в траурном пальто не заслуживает даже пары секунд их внимания. Новенький неспешно осматривает зал, скорее по привычке, чем из интереса, пока его взгляд вдруг не останавливается на одной точке в толпе. На мне. По коже пробегает дрожь. Пытаюсь избавиться от нее, крепко сжав пальцы. Не действует. Опускаю голову, чтобы хоть как-то сгладить неловкость, но и это не работает, потому что он до сих пор смотрит. Почему он не отворачивается? Во мне вдруг поднимается неловкое смятение, словно это я сейчас спускаюсь по ступенькам под десятками взглядов, причем почти без одежды.
Наконец он садится на лавку в первом ряду и отворачивается.
– Что ж. – Профессор поправляет очки, окидывая незнакомца недовольным взглядом. – Раз все наконец в сборе, вернемся к теме нашего занятия. Итак, способна ли внешность отражать душу? Художники веками пытались передать истинную природу человека. Безупречное лицо могло лгать, но тень у губ, напряжение пальцев или холод во взгляде выдавали то, что модель хотела скрыть.
– Как у Дориана Грея? – фыркает блондин в последнем ряду.
– Именно. Хотя пример Уайльда относится скорее к литературе, он точно отражает одну из главных идей искусства XIX века: внешность способна обмануть, изображение же иногда оказывается правдивее самого человека.
Чувствую легкое движение возле плеча.
– И что это было? – шепчет Изи, не спуская глаз с новенького.
– Хотела бы я знать.
***
В кафе «Три ложки» сегодня яблоку негде упасть. Пришлось изрядно попотеть, чтоб найти свободный столик. С самого порога в ноздри ударяет тягучий аромат кофе и корицы с приторно-горькой примесью, словно расплавленный пластик полили кленовым сиропом. Может, кексы пригорели? В любом случае сегодня лучше их не брать. Стук тарелок, звон металла, шуршание салфеток – обеденный перерыв в самом разгаре. Сотни голосов окружают нас звенящим куполом, заваривая густое месиво из разговоров и сплетен, почти в каждом из которых звучат слова «мрачный» и «из ниоткуда». Несложно догадаться, кто сегодня на повестке дня.
Новенький пробыл в академии меньше двух часов, но уже успел стать «персоной вальде грата2». Что ж, хоть у кого-то выдался удачный день. К сожалению, не могу похвастаться тем же. Единственная хорошая вещь за сегодня – этот кофе с пенкой, да и тот успел остыть, пока я стояла в очереди за пончиками. Откусываю кусочек и даже не чувствую вкуса карамельной глазури. Без аппетита верчу в руках чайную ложку, следя, как свет отражается от темного экрана мобильного. Может, стоит позвонить дяде, узнать новости о церкви, самочувствии? Да просто жив ли он! Мы ведь на полной скорости врезались в дерево! Машину разнесло стволом! Если есть хоть капля вероятности, что мне это не привиделось, то не разумнее ли проверить? Я ведь помню дорогу: старый указатель, просвет между елями, склон у шоссе. Если постараться, смогу найти то место и убедиться, что дядя жив. Или хотя бы… что его там нет. От этой мысли ладони покрываются холодным потом. Нет, не смогу. Только не обратно в лес, где дядя смотрел на меня чужими глазами и тянул к моей шее руки...
– …не было лица.
– Что?
– Я о мистере Вольтмане. – Улыбается Изи. – Я уж было подумала, что его инфаркт схватит! Новенький серьезно ударил по его старому сердечку.
– Точно, выражение… Очень странное.
Рука вздрагивает. Палец нащупывает засохшую краску у ногтя и скребет ее, пока кожа не начинает саднить. Все, лишь бы не разблокировать телефон и не набрать знакомый с детства номер.
– Ты в порядке? Выглядишь бледноватой. Тебе бы подрумянить щечки.
– Все нормально. – Отодвигаю телефон. – Так что ты хотела рассказать?
– О вчерашней тусовке, конечно! Это был конкретный отпад. Вчера вечером мы…
Вчера вечером. Все случившееся до сих пор не укладывается в голове. Я ведь головой ударилась. Галлюцинация – единственное логичное объяснение: люди не вправляют себе сломанную шею и не кидаются на родственников с раскрытой пастью. Такое бывает разве что в фильмах, бреднях умалишенных или тех, кто вскоре к ним присоединится. А глаза и вены… Это наверняка мне привиделось.
– … просто душка. Даже Ральф Лорен3 оценил бы его стиль. Этот пиджак с кожаными налокотниками и шелковый галстук. Ну просто кексик в глазури!
– Прости?
– Дерек из параллельной группы. – Изи кивает в сторону шатена за соседним столиком. – Он просил передать тебе привет. Ты явно в его вкусе.
– Передавай обратно.
– Вот сама и передашь. День памяти не за горами, дорогуша. Нам с тобой еще много предстоит сде…
Что, если авария все-таки была реальной? Дядя один в разбитой машине, и никто не знает, где его искать. Ему ведь нужна помощь. А я просто сбежала и бросила его там…
– Сильвер! Ты совсем меня не слушаешь!
– Что? – Поворачиваюсь так резко, что проливаю кофе на стол. – Извини, я… просто потерялась в мыслях. Мне нужно кое-что тебе рассказать.
– После такого наглого игнорирования твой рассказ должен быть умопомрачительно-впечатляюще-интересным.
– Я… в общем. Не знаю, с чего начать…
– Начни уже с чего-то! Так что стряслось?
Слова уже подступают к губам, но я тотчас представляю недоверчивый взгляд Изи. Она не поверит. Я сама толком не верю.
– А знаешь, это неважно. Забудь.
Пытаюсь вести себя как ни в чем не бывало. Жаль дрожь в руках выдает бесполезность этих попыток.
– Ты странная, даже больше, чем обычно. Уж не связано ли это с появлением мрачного, но прекрасного принца?
– Какого еще принца?
– Я про новенького. А он ничего, да? – Подмигивает она мне. – Правда, одевается как депрессивный гот, будто не в курсе, что готика давно вышла из моды. Но зато глаза! – Ее лицо сияет, как рождественская елка. – Словно два янтарных камня. И, по-моему, ты ему понравилась. Видела, как он на тебя глядел? Как зачарованный.
– Правда?
– Носить мне до конца жизни прошлогоднюю коллекцию Tommy Hilfiger4, если это не любовь с первого взгляда.
Значит, мне не показалось.
– То есть… не думаю. Наверное, я ему просто кого-то напомнила.
– Конечно, Софи Лорен 5в молодости, – она откусывает булочку и тут же выплевывает. – Фу, ненавижу изюм. Кстати, я тут кое-что разузнала о нашем таинственном незнакомце. Его зовут Дориан Блэквуд. Он приехал в Уинтер Парк пару дней назад. Остановился в отеле на окраине, один, без семьи. К сожалению, это все, что удалось узнать. Никто ничего о нем не слышал.
– И все это ты узнала, пока я стояла в очереди за кофе?
– Да уж, не ахти, но пока все, что есть. Над остальным я уже работаю.
Такими темпами через пару часов биография Дориана Блэквуда окажется у меня на столе. И что это за фамилия – Блэквуд? С его похоронным видом он больше похож на дальнего родственника Дракулы.
– Не волнуйшя, ты ужнаешь обо вшем первая. – Прожевывает она пончик, запив латте. – Так что насчет вечера? Ты уже выбрала костюм?
Поворачиваюсь, когда замечаю у стойки девушку с короткими рыжими волосами. При виде меня она замирает. В её взгляде на мгновение проступает странная, почти болезненная задумчивость, но уже через секунду губы растягиваются в приветливой улыбке. Что такое? У меня что-то на лице? Хотя Изи бы мне об этом сказала. Наверное...
– Учти, мне нужно знать заранее, а лучше сейчас. Костюм, детка! Это molto importante6! Образ должен подходить тебе по внешности, темпераменту и характеру. О, это будет великолепно! Лишь бы не скончаться раньше времени на лекциях Вольтмана.
– Что?
– Ты что не слушала? И для кого я здесь распинаюсь?
– Я слушала, просто... – отвожу взгляд от рыжеволосой, – немного отвлеклась. Так о чем речь?
– Конечно же о Дне памяти! – Изи вздымает наманикюренные руки, будто речь идет о событии века.
– Что за День памяти? Я ничего о нем не слышала.
– Ау! Земля вызывает Сильвер! Есть ли там кто живой? Плакаты развешаны по всей академии. Как ты могла не заметить?
Да уж были дела поважнее. Например, дядя-зомби, который пытался убить меня в лесу.
