– Может, объяснишь?
– В этом году День памяти проводится впервые, – тяжело выдыхает Изи. – Дирекция академии изящных искусств решила устроить торжество в честь великих деятелей, где наша задача – «отдать дань великим умам, которые продвинули человечество вперед».
Словно устами директрисы Вальтамор сказано. Изи явно хочет участвовать в этом… мероприятии.
– Короче, это типа тусовка, для которой нужен костюм знаменитости. Веселье, звезды, эпатаж и все такое.
– Стоп. – Я делаю глубокий вдох. – Торжество. Это означает, что будут речи, танцы...?
Губы Изи медленно ползут вверх.
– Знаю, ты ненавидишь публичные выступления. Так что не переживай. Я обо всем позабо…
Мимо пролетает парень с подносом, задев край нашего стола. Кофе расплескивается по скатерти.
– Вот спасибо! Так о чем я? Ах да. Это всего лишь вечеринка. Ничего больше. – Она промокает салфеткой кофейное пятно. – Ты придешь, да? Только не говори «нет», потому что иначе я не знаю, что с тобой сделаю, но я придумаю что-то настолько изощренное, что ты даже…
– Успокойся. Я приду.
– Вот и славно! День памяти через месяц. Не забудь.
Обвожу пальцем каемку чашки, стараясь привести в порядок беспокойные мысли. Стоит ли все же рассказать Изи? Поверит ли она в то, во что я сама никак не могу поверить, или решит, что я сошла с ума?
– Изи, – начинаю все-таки я. – Я хотела кое о чем с тобой пого…
– Как жизнь?
Я невольно подпрыгиваю на стуле.
– Майкл! Ты можешь не подкрадываться к людям, когда у них в руках острые предметы?!
– Ты чего такая нервная?
И правда, почему я кричу? Он всего лишь решил эффектно появиться. К тому же невольно избавил меня от признания, после которого Изи вряд ли продолжила бы считать меня нормальной.
– Небось, меня обсуждали? – На его лице заиграла улыбка из разряда «тридцать два зуба – двести процентов неотразимости». – Я вас не осуждаю. Меня сложно не заметить. – Откидывает он прядь рыжевато-каштановых волос. Он всегда так делает перед девушками. Очевидно, думает, что это чертовски привлекательно. На самом деле нет, особенно когда это локоны далеко не первой свежести.
– Мечтай дальше, Нэш, – огрызается Изи. – Знаешь, в академии есть предмет для обсуждения поинтереснее, чем второкурсник в кожаных брюках посреди зимы.
– Ты про того типа, который репетирует роль мрачного жнеца? Да, его сложно не заметить.
– Как думаешь, откуда он приехал? Как по мне, от него веет прохладой чикагских улиц.
– А как по мне, от него веет холодом бостонских тюремных камер. Мне он доверия не внушает. Не зря мистер Вольтман, увидев его, чуть не окоченел. А ты что думаешь, Сив? Он вроде на тебя запал. Смотрел на тебя так, будто ты украла у него фамильный склеп.
Это что, вся аудитория заметила?!
– Ладно, мишки. – Изи отодвигает стул. – Вы тут посплетничайте, а мне пора. Нужно заскочить к маме в больницу. У нее скоро вечерняя смена.
– Подожди, – воодушевляется Майкл, – я могу тебя подбросить. Мне как раз нужно кое-кого навестить.
– Ну да.
– Увы! Моя тетя болеет. Говорят, африканский грипп. Плохи дела.
– Африканский, в Колорадо? Уникальный случай, однако. Ну, ладно, на машине все же быстрее. Извини, Сив, поговорим вечером, окей? – Она накидывает на плечи бежевое пальто и вместе с Майклом направляется к выходу.
– Конечно. Можешь не…
– Чмоки!
– …переживать, – добавляю я, скорее, самой себе, ведь Изи уже скрылась за дверью кафетерия. Похоже, единственная, кто здесь переживает, – это я. Вижу за окном, как они переходят улицу, превращаясь в расплывчатые точки на фоне белой мглы. А я снова остаюсь одна, деля остывший кофе с голодными мыслями. Закрываю глаза и сжимаю виски. Нужно взять себя в руки. Вдох, выдох. Вот так, уже лучше. Поворачиваюсь и замечаю темное пятно, наблюдающее за мной с другого конца зала. Новенький. Он снова на меня пялится. Или, может, не на меня? Столик позади пуст, справа проход, слева окно. Других вариантов нет.
Он, как и я, сидит один. Пальцы в кожаных перчатках-митенках вцепились в чашку кофе. Губы плотно сжаты, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд тяжелый и потухший, как у человека, который давно перестал удивляться плохим новостям. Словно он не спал пару дней. При взгляде на него предположение Майкла о бостонских камерах не кажется таким бредовым. И снова вспоминаю тот взгляд в амфитеатре. Такой пронзительный, внимательный, разбирающий тебя на крупицы и собирающий заново из ничего… Из всех лиц в толпе он смотрел только на меня, словно я была единственная в зале. И это было очень странно. На незнакомого человека так не смотрят. Это наталкивает на мысль, не встречались ли мы раньше? Перебираю в памяти недавние знакомства, но его среди них нет. С такой внешностью я бы запомнила. Наверное, это лишь воображение. Он даже не знает моего имени.
Ну вот, он отворачивается. Смотрит на кофе так пристально, словно по нему можно прочесть ответы на все нераскрытые вопросы мироздания. Вокруг то и дело проносятся обольстительные шепотки. Проходящая официантка едва не роняет поднос, Стейси с девчонками посылают ему тайные знаки внимания, издавая звуки, похожие на плач умирающих бабуинов, которые они, очевидно, считают флиртом. Но он всего этого не замечает. Словно весь мир – декорация, а мы – лишь марионетки, управляемые чьей-то незримой рукой. Несмотря на внешний холод, в нем что-то есть. Что-то странное и непривычно знакомое. Что-то, что заставляет тебя каждый раз невольно искать его в толпе, только чтобы убедиться, что он здесь. Он сидит среди студенческой суеты так, будто между ним и остальным миром стоит невидимое стекло. И я слишком хорошо знаю это чувство.
Спустя время ловлю себя на мысли, что не свожу с него глаз, невольно разбирая его образ на отдельные штрихи: мертвенно-тусклая кожа, острые линии скул, глубокие, застывшие тени под глазами. Слишком много темного для обычного студента. «Хватит смотреть, Сильвер. Это неприлично». Отворачиваюсь, но из виду его не теряю. Все-таки не каждый день в академии появляются новые лица, да еще и в конце учебного семестра.
В голове, словно краски на холсте, разливаются образы: средняя школа, класс, сотни пытливых глаз, расщепляющих меня на молекулы. Первый день в школе был кошмаром. Не потому, что я боялась людей. Скорее потому, что они казались мне слишком быстрыми: говорили одно, смотрели другое, смеялись в тех местах, где я не успевала понять шутку. После смерти родителей я не раз меняла школы, поэтому каждый раз заново училась распознавать чужие правила. По лицам одноклассников я поняла сразу – здесь мне места нет. «Чужая» – слово, виднеющееся в глубине каждого глазного кристаллика, в каждой смазливой ухмылке, высеченное складками на каждом лбу. Бо́льшую часть времени в младших классах я проводила наедине с собственной тенью, пока не встретила Изи. Однажды она просто подошла ко мне в кафетерии с подносом сладостей и со словами: «Одной не справиться. Нужна подмога». С тех пор мы постоянно вместе. Это воспоминание всегда пробуждает во мне приятные чувства. Может, стоит пойти по ее стопам?
Еще раз кошусь на столик вдали. Да, он странный, но «не такой, как все» не означает «плохой». Не подойди когда-то Изи ко мне в кафетерии, я бы не встретила одного из самых важных людей в своей жизни. Если смогла она, смогу и я. Будь смелее, Блум. Заказываю два кофе и направляюсь к столику в углу. Пару ложек уверенности, щепотку оптимизма, несколько граммов доброжелательности и…
– Привет, – слышу собственный голос, – я Сильвер. Мы вместе ходим на историю искусств.
Парень бросает взгляд на дымящийся кофе в моих руках и отворачивается.
– Можно присесть?
Никакой реакции, словно меня здесь нет. Он отпивает глоток все с тем же гремящим молчанием. Приятный разговор получается.
– Буду считать это согласием.
Ставлю чашки на столик. А Изи была права. Вблизи его глаза действительно кажутся золотыми.
– Так откуда ты?
Он и вправду странный. Не только поведение, вид тоже. Вблизи особенно заметно, как тщательно он закрывает тело: высокий ворот, рукава до кистей, перчатки, открывающие лишь кончики пальцев. И все настолько темное, что сама тьма на его фоне показалась бы кучкой дорожной грязи. Парень отставляет чашку в сторону. Взгляд по-прежнему потуплен в стол. Может, я вдруг стала невидимой?
– Академия довольно большая. Если хочешь, могу помочь найти аудиторию, чтоб ты не потерялся, или провести экскурсию. Что скажешь, Дориан?
Он резко поднимает глаза. Наконец-то хоть какая-то реакция. Только его выражение лица не сулит задушевной беседы.
– Как ты смеешь?
– Что?
– Мало того, что ты осмеливаешься усомниться в моей способности ориентироваться, так еще и смеешь произносить мое имя?
– Извини. Я… не это хотела тебя оби…
Ладонь в кожаной перчатке ударяется о стол.
– Запомни раз и навсегда: ты последний человек в мире, от которого я принял бы помощь.
Он резко поднимается и уходит, а я так и сижу с открытым ртом, не в состоянии двигаться. Меня словно окатили ледяной водой с головы до ног. Лишь взгляды окружающих приводят меня в чувства. Любопытные, удивленные, ненасытные, окружают меня как стервятники. Дыхание перекрикивается со звоном сердца в груди, пока я бегу к двери. Просто прекрасно! Хотела помочь, а вместо этого стала посмешищем. Да что с ним такое? Я всего лишь пыталась быть дружелюбной! Но хуже его грубости то, что за ней чувствовалось нечто большее, чем обычная неприязнь: чистое, неподдельное презрение на грани с болью. Такое сильное, до того острое, что к нему невозможно подступиться без риска порезаться. Вот только в чем его причина?
– Похоже, ты не очень-то понравилась новенькому.
Только не это… Стук каблуков, блеск белоснежных кудрей. Стейси, с двумя прислужницами, тут как тут. Никогда не упускают возможности поглумиться над остальными.
– Может, ты не в его вкусе? Или у него просто нюх на неудачниц.
Разворачиваюсь, но три фигуры преграждают мне дорогу.
– Постой-ка! Я знаю, в чем дело! – Поднимает она наманикюренный палец. – Наверное, он понял, что столкнулся с семейкой чокнутых. В академии слухи быстро расходятся.
Лизбет и Керолл довольно кивают. Бесхребетные моллюски. Способны лишь повторять за этой полоумной Барби.
– Бедная растерянная сиротка. Ты всегда оказываешься рядом, когда рушатся чужие жизни. Или... Может, беды потому и происходят, что рядом ошиваешься ты? – Стейси обходит меня кругом. – Может, поэтому папаша предпочел сбежать вместе с грабителями, вместо того чтобы оставаться с вами? Хотя не мне его судить.
Тело каменеет, будто меня ударили о кирпичную стену.
– Теперь понятно, почему тебя бросали из школы в школу. Такие, как ты, нигде не нужны.
– Закрой рот.
– Что такое? Правда глаза колет?
– Обо мне можешь говорить что хочешь, но семью трогать не смей.
Стейси заливается звонким хохотом.
– Вы посмотрите, какая смелая! Это тебя новенький так взбодрил?
Пытаюсь совладать с закипающим внутри гневом, но это трудно как никогда. Пальцы так и сжимаются в кулаки.
– Забери свои слова назад.
– Иначе что? – Ее длинный ноготь иголкой врезается мне в грудь. – Ты ведь никогда ничего не делала и сейчас не сделаешь. Ты здесь лишняя, чокнутая.
Плечи напрягаются. Пальцы впиваются в кожу до боли. Если она сейчас же не извинится, я…
– Что здесь происходит?
Миссис Стедстоун – мой персональный спаситель. Еще несколько секунд, и я действительно могла бы натворить глупостей.
– Ничего. – На лице Стейси тут же заиграла невинная улыбка. – Сильвер просто заблудилась. Мы хотели показать ей дорогу к аудитории.
Преподавательница обводит присутствующих взглядом. Она прекрасно понимает, что здесь происходит, но каждый раз делает вид, будто ее это не касается.
– Перерыв заканчивается. Лучше вам поспешить в классы.
– Конечно, как раз туда мы и направлялись. Еще увидимся, Блум, – щебечет Стейси, разворачиваясь. Специально выделяет мою фамилию, будто подчеркивая свое презрение. Когда-нибудь я ей отвечу. Она узнает все, что я думаю о ней и ее гиблой компании. Но не сегодня. Когда-то. Возможно… Нет, обязательно.
Глава 2. Забытые тропы
На кухне стоит запах мускуса и хлора, словно кто-то опрокинул бутылку со средством для чистки пола. Чайник на плите пискляво кричит. Эми опускает на стол две чашки. Она всегда сначала кладет сахар, наливает воду и только потом опускает чайный пакетик.
– Тебе зеленый или черный?
Никогда не любила чай, но всегда делала вид, что это не так. Чай – один из немногих поводов провести с сестрой лишних пару минут.
– Зеленый.
Эми опускает ложку в кипяток, поглаживает ею ободок чашки. Все делает медленно, аккуратно. Она всегда была внимательна к мелочам, если эти мелочи не касались меня. Милая, дружелюбная, сострадательная – сама добродетель в голубом медицинском костюме с небрежным пучком пшеничных волос. За это ее все и любят.
– Одну ложку сахара или две?
Что касается меня, мой унылый образ не вызывает у окружающих столько расположения. Минимум неловкость, максимум – улыбку из вежливости.
– Одну.
Иногда мне казалось, что даже дядя относился ко мне иначе. С ней он играл в видеоигры. Со мной – лишь рисовал и гулял в лесу. Дядя Ник говорил, я замечаю то, мимо чего остальные проходят не глядя: тени под глазами, дрожь в пальцах, слишком быстрый взгляд, скрытую боль в чертах. Я всегда лучше подмечала изгибы и тени, чем выражения лиц и слова, ко мне обращенные. Жаль, с людьми это работало хуже, чем с рисунками. На бумаге каждая линия имела причину. В жизни же все было сложнее: люди двигались, меняли тон, ждали реакции, а я чаще всего опаздывала с ответом. Дядя всегда напоминал мне, что я особенная, именно поэтому у меня так мало друзей. Особенные люди обречены на одиночество.
– Добавить молоко?
– Нет.
Но за последние годы все изменилось. Мы редко видимся. Эмили пропадает на ночных, дневных и сверхурочных сменах в больнице святой Анны. Приезжает в шесть, уезжает в три, как раз тогда, когда мой автобус пересекает Мейн-стрит и поворачивает на сквозную улицу, в двух кварталах от нашего дома. Когда дверь открывается и я выхожу на наш перекресток, то знаю, что ее дома уже нет.
– Извини, сахар закончился.
– И так сойдет.
Дядя – единственный человек, на которого я могу положиться. Но что делать, если тот, кому ты доверяешь больше всех, меньше всего заслуживает доверия?
– Ты же не любишь без сахара.
Как объяснить сестре, что я видела? Поверит ли она мне?
– Сейчас принесу из кладовки.
Руку пробивает мелкая дрожь, пульс с силой отдается в шее.
– Не стоит.
– Только ключ возьму.
