– А вот и нет, Иван Алексеевич. Оба роились в 1912. Помню говорили об их рождении за год до трехсотлетия Дома Романовых. Вот же судьба, Иван Алексеевич. В марте 1913 – 300 годов, а в марте 1917 – отречение. Почти день в день, аккурат через четыре года.
– Может все-таки вспомните фамилию Изабель?
– Вспомню, обязательно вспомню. Похожу, помучаю себя денек и вспомню. Куда приходить? Сюда?
– Где я вас смогу найти? Адрес напишите, – Иволгин вызвал дежурного и попросил принести чая и сладости.
Семен Живилов опоздал на 10 минут. Иволгин в расчете на прослушку из разговора вставил в беседу воспоминания о своем сыне – Алексе Вернере. Считал необходимым еще раз напомнить о нем, как о сотруднике абвера. Цель была достигнута, но совершенно неожиданно прозвучал сказ из военных времен.
– Как ты знаешь, немцы уперлись в Осовец, как разъяренный бык в закрытие ворота. Ни влево, ни вправо, ни на север, ни на юг. По бокам непроходимые болота. 14 сентября провели первый штурм. Постучали в ворота, а мы их не открыли, да еще наподдали по первое число. 15 февраля, на следующий год, уже не стучали, разбежались и ударили со всего маха. А ворота опять не открылись. И снова они получили по сусалам. И что тогда? Знаешь?
– Знаю. Применили газы. Мы называли «войной из-за угла» или «воровской войной».
– Те события получили еще одно название – «Атака мертвецов».
– Нет, не слышал.
– Когда газы развеялись, вокруг оказалась гора трупов. Немцы пошли в атаку. Даже не в атаку, они шли на прогулку, добивать тех, кто чудом остался жив. И вот идет стена, ухмыляющихся тварей, лыбятся, про меж собой шутки метают и, вдруг трупы зашевелились. Встали и пошли в контратаку. Кучка героев в кровавых одеяниях супротив стены, вооруженных наглецов. Сначала враги остановились, потом начали отступать и потом как побежали прочь!
– Ты что, все это видел?
– Я наблюдал в героскоп. Эх, выпить нету, а то помянули бы Серегу Очкасова! Сидел в укрытии и не выдержал, выскочил и устремился за мертвецами, и сгинул сам.
– Да, ладно! Я его видел в марте 1917, говорил, как с тобой.
– Вань, ты что, ненормальный? Я его видел мертвым, он у нас в крепости воздухоплавателями командовал, разведку проводил. Он добыл сведения, где немцы установили баллоны с хлором, хотели накрыть их артиллерией, да не доставали наши пушки до того места.
– Хорошо, что поминать не стали. Очкасов жив, это точно, – твердо заявил Иволгин.
Расстались уже ближе к 17 часам, но Васьянова в назначенное время не появилась.
Глава четвертая
В этот день в 17–20 заявилась мадам Морель. Ее привел в кабинет помощник месье Бертрана. Иволгин не стал делать удивленное лицо и уж тем более интересоваться причиной непредвиденного визита. Доброжелательно улыбнулся и предложил чай с печеньем. Катрин отказалась, даже не сняла свою дорожную накидку, только присела на стул. Очень разборчиво, чеканя каждое слово, произнесла:
– Уважаемый Иван Алексеевич, не все вчерашние гости сообразили подать заявки. Прошу вас съездить со мной в галерею и завершить благородное полезное дело. Вас там люди ожидают.
Тут Иволгин вспомнил про Марфу Замятнину. И скорее всего речь идет именно о ней. Но зачем такая хитрость? Катрин приехала сама, приглашает к себе, очень похоже на конфиденц. Другой вопрос, как к этому отнесется Хартманн, тем более само приглашение не подразумевает присутствия Кондратьева. Иволгин нажал на кнопку и вызвал помощника.
– У нас незапланированный визит в галерею. Будьте так любезны, пригласите на встречу с мадам Морель господина Хартманна.
Человек кивнул головой в знак понимания и удалился. Но Хартманн не пришел. Посыльный заявил, что господин не видит необходимости в своем присутствии и автомобиль ожидает их у подъезда.
Во время поездки Катрин явно не была расположена к разговору. Она лишь изредка бросала взгляды на водителя. Молча вошли в галерею, Иволгин поздоровался в передней с Акчуриным. На втором этаже в каморке хозяйки притаилась Марфа Замятнина.
– Здравствуйте, Иван Алексеевич, – женщина встала и протянула руку Иволгину, – простите меня за некоторую таинственность. Просто, если моя дорогая Амалия узнает о моей встрече с русскими, случится скандал.
– Уверяю вас, с моей стороны все останется в секрете. Только Хартманну придется назвать кого-то из вчерашних гостей и предъявить данные на разыскиваемых.
– За это не беспокойтесь, я подберу подходящих кандидатов и подготовлю бумаги, – заверила мадам Морель.
– Вот данные на матушку и батюшку, – Марфа протянула лист бумаги, – вы не могли бы запомнить данные и вернуть мне бумагу?
Похоже Марфа, действительно, боялась утечки сведений о попытке выяснить все про своих родителей. Иволгин подержал перед глазами данные и вернул бумагу Марфе.
– Ну мне рано возвращаться на улицу Четвертого сентября. Слишком все быстро произошло и меня просто не поймут.
– Тогда принесу чай, – сказала Катрин и удалилась.
На всякий случай, больше для очистки совести, Иволгин поведал про заводчика Воропаева, убежавшего из ЧК от репрессий и его сына Андре Шьянсе.
Мадам Морель застыла на месте с подносом в руках. Марфа испуганно посмотрела на Иволгина и ткнулась своим личиком в ладони, ее плечи затряслись, женщина заплакала. Понятно, что Иволгин оказался перед отгадкой главной тайны, ради которой он прибыл в Париж.
– Дамы, уверяю вас, что умею хранить тайны. Знаю, как обращаться с конфиденциальной информацией, – молвил Иволгин и посмотрел на Катрин.
– Тайна не моя, она принадлежит Мари.
Марфа по-прежнему плакала, уткнувшись в свои ладони.
– Давеча заехал ко мне соратник по Михайловскому училищу, Семен Живилов. Вспомнили общего знакомого Сергея Очкасова. Представляете, Живилов считал его погибшим в 1916 году. А я с ним разговаривал в марте 1917 года. Сергей оказался живым, а Семен уже выпивал неоднократно за помин его души. Чудеса случаются, – Иволгин и дальше заполнял паузу, как мог, пытаясь успокоить несчастную женщину.
– Андре Шьянсе мой жених, – прозвучал дрожащим голос Марфы, – но он в опасности…
Иволгину показалось, что с потолка ударил гром и сверкнула молния.
– Мари, расскажи все с самого начала, иначе Ивану Алексеевичу будет трудно понять ситуацию, – вмешалась мадам Морель.
– С начала войны во Франции стали создавать отряды резервистов. Молодых людей определенного возраста из числа русских эмигрантов стали регистрировать и приписывать к армейским частям. Ребят приглашали в префектуры, беседовали, фотографировали, выдавали свидетельства и велели ждать команды. Но команды не последовало, немцы оккупировали Францию. Андрей по зову сердца начал сотрудничать с нашим Сопротивлением. Сначала ему давали мелкие поручения, но месяц назад они что-то совершили на военном аэродроме под Парижем. Об участии Андрея знала только я. Подруга моей Амалии служит в префектуре. Она то и узнала, что фотографию Андре из приписных документов изъяло гестапо. Мы насторожились, и вскоре Андрей увидел, что за его домом следят.
– У него было свое жилье, ему выделили от РОВС в казарменном помещении комнату. Десять дней назад туда пришли гестаповцы. Он вовремя сбежал, – добавила Морель.
– Вы не знаете, что делать дальше?
– Ежели его поймают, то подвергнут пыткам и отправят в концлагерь, – сказала Марфа и снова залилась слезами.
– В концлагерь в лучшем случае, – снова встряла в разговор Морель.
– Он может уехать из Парижа? – спросил Иволгин.
– В том-то и дело, что его фотография у всех французских жандармов и немецких патрулей, молвила Марфа сквозь слезы.
– На вокзале я видел разношерстную толпу прибывающих и отъезжающих. Не совсем обычное явление для оккупированного города.
– Немцы против разъездов не возражают. Нехватка еды, горожане ездят в деревни, меняют свои вещи на еду.
– Вы обе могли бы состарить Андрея лет на 20–25. Сейчас ему за тридцать, из него надо сделать старика. Только не за счет приклеенной бороды и шляпы на глаза, думаю осветлитель волос найти не проблема. Пусть Андрей станет седым. А вот усы можно и приклеить. На щеки нанести клейстер, обычный крахмальный, слабой концентрации.
– Зачем еще? – непонимающе посмотрела Марфа.
– Кожа сморщится на щеках. На глаза очки с сильными диоптриями и соблюдать три вещи: походка должна быть замедленной; нельзя резко вертеть головой и надо прятать руки. По рукам можно определить возраст.
– И до первого патруля. Иногда они проверяют всех. И людей без документов отправляют в комендатуру.
– Имеете в виду карт-идентите, то есть вид на жительство?
– Это главный документ для эмигрантов.
– Документ я раздобуду.
– Как? – вырвалось у Катрин.
– Секрет, но за подлинность ручаюсь. Из Парижа он уедет. А дальше куда?
– Ему бы только добраться до Руана. Оттуда друзья из Сопротивления переправят его в Стокгольм на грузовом судне. Немцы все морские суда используют по своему назначению, но команды остались французские.
– С меня вид на жительство на мужчину пятидесяти лет, с вас все остальное. И перестаньте, Марфа, плакать. Вам это не к лицу.
– Когда можно забрать вид на жительство? – волновалась Морель.
– Завтра утром приезжайте ко мне и еще захватите с собой пару листов с данными на новых разыскиваемых. И мне не важно, что вы там напишите.
Иволгин не верил в свою удачу. И не поверил бы никогда, если бы не реальные люди вокруг отпрыска Воропаева. Теперь от него зависело спасение парня, одинаково важного для очень многих.
Тепло попрощались, и Иволгин пошел к выходу. В глазах Марфы светилась надежда.
Хартманн выслушал отчет за текущий день и остался доволен. Велел сосредоточиться на встрече с Дедюлиным, чтобы получить фамилию няньки.
Кондратьев пошел спать, Иволгин остался. Оказавшись в одиночестве, он открыл ящик стола и просмотрел документы тех, кто уже никогда не вернется назад. Выбор остановил на пятидесяти семилетием Разумовском Петре Ефимовиче. Его вид на жительство действовал еще семь с половиной месяцев. Чтобы не перепутать, Иволгин положил документ ребром и прислонил к стенке ящика. Не с собой же носить его. Он не мог поручиться, что его карманы не обыскивают во время сна.
Утром, вместо мадам Морель пожаловала госпожа Васьянова Надежда Сергеевна. Она сильно извинялась и твердила одно и то же:
– Если теперь у вас нет достаточно времени, то без всякой обиды, я пойду домой.
– Проблему по вашему мужу я понял. Думаю, сумею как-то помочь. Но прийти вас ко мне просил по другому поводу, очень важному для меня.
В очередной раз Иволгин пересказал историю про Воропаева и его близнецов.
– Как вы сказали? Андре Шьянсе? Что-то такое припоминаю. Его привела в секцию бокса нянька-француженка. Я тогда накричала на нее, заявила, что секция работает только для русских, и Андре Шьянсе заниматься здесь не может. На другой день она принесла метрику на Каравайщикова Андрея, 1912 года рождения. Так он и числился в секции, как Каравайщиков.
– Помните, как звали ту самую няньку?
– Ах, Иван Алексеевич, столько лет минуло. Будь я молодой вспомнила бы сразу, а нынче голова другой стала.
– А я вам помогу. Няньку звали И-за-бель… ну?
– Изабель Гастор, все, вспомнила точно – мадам Гастор.
– Знаете, где она проживает?
– Про сегодняшний день не знаю, все так поменялось. Но историю этого мальчика помню со слов мадам Изабель. Вы верно не знаете, что у Андрея имеется брат близнец, но он остался там, в Советах. Знаете из-за чего, точнее из-за кого? Из-за собственной матери. Она оказалась революционеркой. После 1917 года вернулась с каторги и сразу заняла важный пост. Каравайщиков хлопотал долго и в конце концов они братьев разделили. Андрей уехал во Францию. В 1927 году эту женщину арестовали и след брата потерялся.
– Откуда же Изабель все это узнала?
Васьянова заерзала на стуле, напряглась лицом и заявила:
– Может не Изабель, может кто-то другой мне рассказал.
– И что? Андрей бросил бокс?
– Закончил школу при РОВС и поступил на работу.
– Куда его определили? Куда РОВС направлял своих воспитанников?
– Проще ответить, куда он их не направлял.
– Может что-нибудь специальное, тайное, ведь ему комнату выделили.
– Верно, одно время он жил с нянькой, а потом переехал в казарменное здание, где ему дали комнату.
Иволгин оставил Васьянову в кабинете, сам забежал на третий этаж в свой номер, схватил пачку печенья и вернулся назад.
– Надежда Сергеевна, я с удовольствием бы с вами посетил кофейню, но дела. Прошу принять мой подарок.
– Что вы, что вы, не надо!
– Надо! Берите, Надежда Сергеевна!
Васьянова ушла, Иволгин дал волю своим волнениям. Мадам Морель не пришла. Могло произойти все, что угодно. Марфе что-то взбрело в голову, женщина она не уравновешенная. Морель передумала помогать. И не приведи, Господи, предательство.
Вошел Кондратьев, занял место сбоку от Иволгина, поглядел по сторонам и выдал:
– Похоже тебе нравится одиночество.
– Только что от меня вышла Васьянова Надежда Сергеевна.
– Кто такая?
– Она приходила в галерею на нашу встречу, там я выяснил, что она вела молодежный сектор в РОВСе, сотрудничала в редакции «Родина». Занималась молодежными проблемами.
– Ну и что? – Кондратьев равнодушно посмотрел на записи Иволгина.
– Я не ошибся, узнал о нашем отпрыске достаточно. Можно сделать еще один шаг к его розыску.
Кондратьеву были безразличны результаты Иволгина. Он желал, чтобы отпрыска подольше искали, а сам бы добросовестно исполнял свое задание – отслеживал каждый шаг напарника.
Иволгин записал сведения от Васьяновой про Изабель Гастор, секцию бокса, про работу отпрыска по направлению РОВСа. Кондратьев сидел в уголке и пялился в потолок. Иволгин еще раз бросил взгляд в его сторону и про себя отметил, что Кондратьев стал совсем другим по сравнению с тем поручиком, которого он знал по службе в одном полку.
– Господин Иволгин, – на пороге стоял помощник, – внизу вас ожидает госпожа Морель. Я предлагал ей пройти к вам, но она наотрез отказалась.
