Не об этом в своё время мечтал Штраух, вообще не понятно, мечтал ли он о чём-либо когда-нибудь всерьёз. У него с рождения не было для этого времени, вокруг роились дела, которые всегда требовали к себе его пристального внимания. И он как-то успел позабыть о своих грёзах.
Только сегодня он понял, на краю своей гибели, он-таки подвёл итог. Что его методичность и желание везде поспеть не сыграли с ним злую шутку. Что он, бухгалтер от мира войны, находится сейчас ровно на том месте, где должен находиться. Что ошибки его не были ошибками, а верные решения не были верными. Что жизнь – это лишь жизнь, ни больше, ни меньше.
Он оглянулся назад и с улыбкой сознал, что счёт свой оплатил, и закрыл.
Старость не для таких людей, семья – тоже. У них остаётся только то, что они умеют и любят делать. Поэтому сейчас, в эту минуту, кондотьер, когда-то давно уволившийся из Императорской гвардии, чтобы оказаться на передовой, стоял и ждал, когда окончательно сломается дверь и произойдёт самое лучшее сражение в его жизни.
Лучшее, потому что последнее.
***
«Так, положение отчаянное, – думал Вальдман пока спиной наваливался на трясущуюся дверь, – боеприпасов нет, жрать нечего, народу нихрена. Задачка».
Холл донжона был до отказа забит суетящимися людьми. Одни подносили стрелкам заряженные ружья, другие орудовали топорами, превращая мебель в упоры для стен, третьи перевязывали раненых, четвёртые изучали местность на предмет путей отхода. В общем, не протолкнуться, и всё-таки многим хотелось, чтобы людей было больше.
– Как он там? – спросил Вальдман у подошедшего гоблина.
– Нормально, – утирая пот, ответил Грод, – Скоро оклемается. Я его одной штукой отпаиваю, так что драться будет. Но за все переломы я не ручаюсь.
– Поаккуратней там, ладно? – честно попросил стрелок, – Он нам ещё в своём уме нужен.
Пока Вальдман говорил, в дверь за его спиной ломились молоты.
Гоблин с ухмылкой удалился наверх, Вальдман остался держать проход, пока, наконец, солдаты не притащили упоры. Он уступил место сменщикам и рухнул на пол, кто-то подхватил его и оттащил к стене, чтобы не мешал, потом налили рому. Дверь была быстро завалена, крыша оказалась вне досягаемости, толстые стены наглухо закрывали помещение от внешнего мира. Теперь здесь было надёжно, как в казначействе.
Только выхода не осталось, подземный туннель даже не предполагался, здание оставалось окружено, а орки сейчас, наверное, уже разносят город по частям. И когда закончится дождь, они подожгут последний бастион, затем – уйдут дальше на юг, по Железному Пути, даже не обыскав пепелище. Вальдман предполагал, что это бесславный конец для такого славного боя.
– Ну, что делать будем? – спросил стрелок где-то через час с небольшим, когда в голове перестало звенеть.
К тому времени, оборонительная работа уже стихла, все сидели на полу или настырно наблюдали за улицей через окна, раздувая фитили. Вопрос никого не удивил.
Да, гвардия была отнюдь не многочисленна: мушкетёры, несколько ободранных рыцарей, пара выживших драгун из тех, что постарше, трое наёмников. Армия превратилась в ватагу, так что финальная схватка не предвещала особых перспектив.
– Какие варианты? – спросил наиболее разумный из рыцарей, лысый мужчина с густой бородой.
– Ну, в принципе, – прикинул Вальдман, – мы можем сидеть здесь и трястись от страха, а потом подохнуть, от голода или пожара.
– Либо выйти наружу, когда кончится дождь, и показать уродам землю в огне, – продолжил Грод, – Так или иначе, они всё равно будут пировать, но мстить нам при этом никто не запрещает.
– Пленных они один хрен не берут, – заметил бородач.
– Эх, хотел после дозора в поместье съездить, – мечтательно проговорил рыцарь с длинными рыжими волосами, – поохотиться. Но, тут, как видно, дичи больше, просто так не отпустит.
– Поохотился? – отозвался выходящий из кабинета сержант мушкетёров, – Как бы там ни было, решайте быстрей, молодцы, боеприпасы у меня на исходе.
Новость была плохой, настолько плохой, что это заставило спорщиков замолчать.
– Думаю, – через несколько минут сказал Вальдман, – сейчас ещё можно подумать, герр.
Все посмотрели на сержанта.
– Да, это возможно, – подтвердил тот, – Торопиться-то нам всё равно некуда.
После этих слов наступило долгое и вязкое, как гудрон, молчание, на этот раз оно продлилось гораздо дольше. Каждый из защитников чувствовал сейчас, что их внутренние ресурсы закончились где-то на половине пути, а внешних не будет уже никогда.
В такие моменты начинает накатывать какая-то весёлая грусть, когда смотришь на лица своих товарищей. И можно лишь надеяться, что твоя последняя мысль будет чертовски приятной.
– Закуривай, ребят, – сказал сержант.
Он выложил на бочку с ромом маленький мешок табака и объявление о чьём-то розыске.
Тем временем, на улице всё стихло, лишь дождь продолжал свой неспешный ход на юг. Их ждали.
Табак был отличным, крепким, с лёгкой вишнёвой ноткой. Плавно залегал в жилах и тянулся с удовольствием, словно лучшее мгновение в жизни. Такой привозят в Империю только с Золотых островов, в Восточную Гавань. Откуда такой великолепный табак оказался у обычного сержанта имперских мушкетёров, было загадкой, наверное, не обошлось без грабежа.
Вальдман посмотрел на щедрого мецената, тот, с наслаждением вдыхая прелестный дым, словно наслаждаясь поцелуем, покачивал головой, тем самым давая понять, что загадка останется неразгаданной. Один из салаг закашлялся, все пустили вежливо-посмертный смешок. Парень в ответ лишь улыбнулся.
– Хорош, собака, – отметил он.
– И не говори, – подтвердил рыцарь.
На какое-то короткое время каждый оказался в том месте, куда их унёс летучий дым. У каждого такое есть, куда бы он хотел попасть, находясь в сущем кошмаре. Куда долетают искры огня, лёгкий хмель или тихая песнь, куда душа, в итоге, сама находит дорогу отовсюду.
– Однако, пора, – проронил кто-то.
Дым рассеялся как-то сам собой, и люди вновь увидели друг друга. Несчастных не было, грустных – тоже: все несчастные остались там, за стеной.
Защитники встали, взялись за оружие, арбалетчики побросали свои инструменты и схватили кацбальгеры. Стрелки, те что остались без ножей, держали свои верные аркебузы за цевьё. Рыцари нацепили на себя столько железа, сколько смогли найти и схватили столько оружия, сколько смогли унести.
Все яростным взором смотрели на завал, за которым скрывалась дверь.
Неожиданно на лестнице послышались тихие, но уверенные шаги. Даэвин, слегка пошатываясь и крепко сжимая в бледной руке клинок, спустился в холл.
– Ты куда собрался? – спросил Вальдман, у которого не было настроения собирать товарищей по костям.
– Мне уже лучше, – ответил эльф.
Голос был нормальный, однако слегка подрагивал и сам Даэвин будто бы держался только на пружинах да шарнирах.
– Предупреждаю, эффект временный, – заявил гоблин.
Зрачки у эльфа были узкие, как игольное ушко, а мимика лица играла новыми красками.
– Да ладно, – махнул рукой бородач, – И такой сгодится.
Вальдман лишь пожал плечами и продолжил разбирать завал вместе с рыцарями.
Дверь открылась, бойцы вышли наружу, выстроились. Орда напротив стояла молча, спокойно, впереди был Чёрный. Холодный взгляд смотрел на стрелка, зубы сходились в довольном оскале.
На самом деле, он мог просто дать команду лучникам, и от людей не осталось бы даже сапог, но хорошая драка – это хорошо, так он думал. И сейчас должно было состояться такое, о чем мало кто не будет хвалится перед другими зеленокожими в будущем.
Чёрный махнул оставшейся рукой, орда молча пошла вперёд. Уже не скажешь, что они все до единого жаждали крови, но и отступать не собирались. Былой боевой дух орков куда-то пропал, а люди даже не обращали на это внимания. Они просто стояли, улыбаясь и перекатывая во рту вкус табачных листов.
А потом вдруг внезапно яростно ринулись на обалдевших зеленокожих. С первыми рядами было быстро покончено, солдаты резали врага с такой необратимой злобой, что орки часто просто не успевали опомниться. Слишком больше удовольствие вызывали у людей брызги чёрной крови и рычаще-визжащие тела под ногами.
Вальдман точно знал, что ищет в этой резне: эта тварь сегодня живой не уйдёт, уж он точно об этом позаботится. Он самолично вскроет ему глотку.
Чёрный вошёл в ряды людей, как в масло вонзается раскалённый нож. Солдаты один за другим умирали под его ударами, лезвие топора вскрывало броню, разрубало сталь и вгрызалось дальше, в белую плоть. Хладнокровие при этом не покидало серых глаз.
Вальдман в ярости ринулся к нему. Даэвин увидел это и тоже бросился товарищу на помощь, но его оттеснили, и как бы он ни старался прорезаться сквозь злобную ораву, оказаться на другое стороне у него не вышло. Слёзы катились по его щекам, крик боли вырывался из надломленной груди. И даже когда гоблин подоспел ему на выручку, отчаянье не покинуло его.
А верберд уже встретился с Чёрным лицом к лицу. Орк хотел одним ударом раскроить стрелку череп, но тот лапой перехватил топор. Оборотень уже собирался вонзить свои зубы в пульсирующую глотку, но противник хлестнул его наотмашь своим обрубком.
Удивительно, насколько силён был этот проклятый ублюдок. Откинуть оборотня, пусть даже полу-обращённого, мало кому удавалось. Вальдман бросился на него опять, на этот раз надеясь на мощный удар сверху, однако Чёрный увернулся, и верберд только-только успел отскочить от ответного удара топором под рёбра. Лезвие всё же слегка полоснуло его по животу.
Невозможно описать схватку демона с демоном. Никому не подвластно представить эту жестокую пляску двух порождений тьмы. Та скорость, с которой они уворачивались, парировали, контратаковали, обрушивали друг на друга удары, разрывали и сокращали дистанцию походила на движение ядерных частиц в бесконечном танце случайности.
Казалось, они разорвались на молекулы, силились с природой и теперь старались одним атомным дождём не схлестнуться с другим. Поединок протекал сквозь измерения, где время было не властно над пространством, а пространство над временем. Ещё немного, и они должны были бы потерять сами себя в этом движении.
В таких случаях, в поединках побеждает воля, и на этот раз, воля оказалась на стороне оборотня.
Он как раз обеими лапами давил на топор, лежащий на горле врага, когда Чёрный достал кинжал и с хрустом вонзил его прямо между медвежьих рёбер. Верберд взревел от боли, но не ослабил хватку. Наконец он отпрянул от рукояти, когда орк перестал сопротивляться.
Вальдман вернулся в человеческое обличие, схватил пальцами рукоять и вытащил кинжал из своей плоти. Перед глазами заплясали кровавые мухи, из раны хлынула кровь. Стрелок подполз к лежащему орку, взглянул в серые глаза, занёс клинок для решительного удара в сердце…
…и остановился.
Клеймо на правом плече, два скрещенных серпа, такими же узорами был расшит и шатёр в долине. Жирные красные черты были глубокими бороздами выжжены в чёрной коже, заметные даже теперь, под слоем крови и времени.
***
Его забрали давным-давно, ещё в далёком детстве. Коснулись зелёной кожи калёным железом, затем пытали, морили голодом и бессонницей, сводили с ума. А потом долго дрессировали, как тупое, бессловесное оружие. Чья-то злая воля натравливала его на людей, на орков, на всё живое долгие годы. Маленькому существу оставили шрам на всю жизнь, на теле и на душе.
А потом выкинули в горы, спустили с цепи, оставили одного наедине с собой. Он убивал, чтобы есть, и ел, чтобы убивать, он карабкался вверх лестнице, утопая в крови своих собратьев, пока не стал вожаком. Он не хотел этого, но, никак не мог вытравить из своей головы голоса, приказывающие ему убивать.
Но он был умён, был умён тогда и остался умён и сейчас. Он знал, что единственный способ избавиться от пульсирующей жилки в его мозгу – это избавиться от себя самого. Его воля, его ненависть заставляли искать достойного врага для того, чтобы прекратить страдания, и он его нашёл. Теперь его сердце спокойно, спокойно, потому что не двигается.
Чёрный орк, подавляя в себе боль, на ломанном людском языке произнёс:
– Помни…медведь…помни.
Кинжал сломал грудину и проткнул сердце насквозь. Орк протяжно выдохнул и улыбнулся, наконец-то в своё удовольствие…
Вальдман сразу вскочил на ноги и едва-едва успел перехватить опускающийся на его голову топор, как тут же получил удар сандалией по спине. Схватка всё ещё продолжалась, и церемониям не было места. Людей теснили обратно к донжону, орки вповалку падали на землю, продолжая наступать, а Даэвин наконец пробился к стрелку, чтобы прикрыть раненого товарища.
Храбрецы отступали, их становилось всё меньше, и положение выглядело совершенно отчаянным. Вальдман истекал кровью и не мог даже подняться, Даэвин был на последнем издыхании, как вдруг…
Звук имперского рога, тяжёлый и простой, как замах гильотины, отдалённо прозвучал где-то над просторами зелёных предгорий. Потом прозвучал второй раз, третий, затем начал звучать, не переставая и быстро приближаясь к городу. Сражение замолкло, бойцы прислушивались, приглядывались, принюхивались. Какое-то мгновение люди и орки, остановившись, тупо смотрели друг на друга, не желая шевелиться. А потом орда просто развернулась и строем зашагала назад, к городским стенам.
Их вождь мёртв, порядок разрушен, гвардия перемешалась с простыми орками и зеленокожие снова начали повиновались древнему, как их маленький мир, правилу: где драка, там хорошо. А за стенами сейчас идёт драка гораздо интересней, чем внутри них.
Где-то через пятнадцать-двадцать минут остатки гарнизона Каценберга в полном составе оказались наедине с самими собой. Вдали слышались выстрелы, лошадиное ржание и звуки порядочной резни. А люди всё стояли и стояли, и смотрели на пустой окровавленный город.
– Нужно…поглядеть…– выдавил из себя Вальдман.
Стрелка и эльфа, который уже отошёл от эффекта гоблинского зелья и не мог больше держаться на ногах, подхватили под руки и понесли наверх, на крытый наблюдательный пункт донжона. Мушкетёры провели их по крутой винтовой лестнице, порядочно залив её кровью, и прислонили обоих к стене. Затем, все вместе, они уставились в долину.
Вальдман сразу понял, что вид, открывавшийся отсюда, стоил этого чудовищного подъёма и снова открывшихся ран. Огромную тучу на небе постепенно прогонял сильный южный ветер, солнечные лучи освещали исходящую золотым жаром долину. И где-то на кромке серых мокрых камней II-й Имперский Кавалерийский корпус прорезал себе дорогу к осаждённому городу.
Кирасиры широкими клиньями входили в рыхлые орочьи ряды, оставляя за собой след из десятков тел, а рейтары куражились по флангам, гоняя своих лошадей по кругу и расстреливая орков из пистолетов в упор. Постепенно конница склоняла чашу весов в свою пользу, и орки дрогнули, затем – побежали. Но никто не собирался их просто так отпускать.
Озлобленные и окровавленные всадники въехали в город, широкими взмахами сабель выкашивая отдельных бегущих зеленокожих. Уже и лошади не казались оркам пищей, и люди – не куклами для битья. Теперь кавалеристы с прорывающимися сквозь зубы брызгами кипящей слюны своими клинками вершили над врагом справедливый суд.
Кавалеристы уже видели город, видели выгоревшее поле, видели баррикады и то, что осталось на них. Они видели следы отчаянных попыток защитить свой дом, и злоба уже взяла их сердца в жёсткие, но приятные клещи.
Горы огласились многочисленными выстрелами, рыком железа, выдохшиеся враги бежали и подыхали, как мухи. И если бы не отцы-командиры, которые до смерти опасались потерь в такой хороший день, то ни одного орка не осталось бы в живых уже сегодня.
Полковник Стефан Шаубенахт с отрядом тяжёлых кирасир подъехал к гарнизону города, горстке уставших и выбитых из колеи людей. Не сказать, что встреча получилась очень радостной.
– Рад вас видеть, господа, – холодно сказал он, – Кто командир?
Ответа ни у кого не нашлось.
– Ладно, – продолжил он, – с кем мне говорить?
Ему по-прежнему никто не ответил, защитники всё ещё стояли, прислонившись друг к другу, не в силах говорить. В этот момент из поломанных дверей донжона наполовину вышли, наполовину вывалились чуть живой Даэвин, Вальдман, который харкал кровью, сержант мушкетёров, потерявший глаз в роковом бою, и несколько солдат.
С ними был и рыцарь с густой бородой, броня которого уже висела на теле клочьями. Он поднял глаза, взглянул на ослепительно яркое солнце, а затем что было мочи чихнул, да так, что по горам во все стороны многократно разлетелось эхо.
– Боги, чуть пупок не развязался, – искренне выговорил он, утирая рукавом нос.
– Сир Вагнер? – с неподдельным удивлением спросил полковник, – Как вы здесь?
– Заблудился, – ответил бородач без всякой улыбки, – Говорить можно со мной, конечно, если у тя есть, что пожрать.
Полковник слез с коня, кирасиры остались сидеть в сёдлах, позже к ним подъехали ещё несколько, уже изрядно окровавленные и запыхавшиеся. Среди них были и раненые.
Рыцарь пошёл навстречу полковнику, а затем крепко до хруста сжал его ладонь в своей руке.
– Наконец-то добрались, – проворчал он, – давай, подводи своих хлопцев сюда. Кажись, нам пора тут немного прибраться.
***
Мир как-то снова постепенно заполнился людьми. Во дворе орали офицеры, сновали туда-сюда интенданты, салаги убирали трупы, сгружая их на подводы и вывозя в открытые ворота. У донжона и на стенах гоготали старые кирасиры, оттирая грязь и кровь с кирас, где-то пели песенки о пирах, походах и мамзельках, а главное – ели и пили.
Бывший гарнизон города с удобством разместили в остатках «Синего солдата», на втором этаже, не слишком затронутом войной. Вслед отправились и почти все имеющиеся полевые хирурги: кавалеристы отделались легко, им особой помощи не требовалось. А вот те, кто ещё недавно шёл на верную смерть в контратаку, обеспечивали эскулапов работой на несколько дней вперёд.
Сержанту, наконец перевязали кровоточащую глазницу, Вальдману заштопали несколько ран и перевязали бок. Бывший командир эльфов постепенно начал приходить в себя, он хотя бы перестал внезапно проваливаться в небытие. Остальные приобрели себе на память шрамы, сломанные скулы, рёбра, носы, выбитые зубы, оторванные пальцы, следы от рваных ран и прочие сувениры, которыми можно будет потом хвастать перед дамами в иного рода баталиях.
