– Стоять!
Я шагнул к нему вплотную, наступил на ногу и пихнул плечом в грудь, заодно крутанул руку, высвобождаясь. Бородач уселся на задницу, а я метнулся прочь. Выбежал из рядов, заметил базарного охранника и припустил прочь. Ворота остались в другой стороне, но я почти сразу вывернул к окружавшим базарную площадь домам.
Между ними – высоченная ограда, так запросто не перелезть.
Я запрыгнул на какой-то ящик, перемахнул с него на откос подоконника, скакнул и ухватился за край карниза второго этажа, в рывке перекинул через забор ноги, тут же сорвался и улетел в переулочек. Покатился кубарем и растянулся в луже, но быстро поднялся и бросился наутёк.
Бежать!
Никто за мной не погнался. Много чести! Ничего не украл, а за простого драчуна награды не видать. Но вот попадись на базаре – точно бы все рёбра пересчитали, там с этим строго.
На углу я остановился и огляделся, поморщился от боли в отбитых пятках и не без труда, но всё же совладал с опрометчивым желанием рвануть к воротам, дабы перехватить тупичковых и поквитаться с их заводилой. Драка между босяками – это одно, но я ещё и купчишку уронил. Как бы чего не вышло.
Сглазили меня, не иначе. Который день всё наперекосяк идёт!
Я выругался, двинулся прочь от базара и после недолгого блуждания по глухим переулочкам вывернул на дорогу к малой пристани, до которой тут было рукой подать. Причаливали к ней большей частью баржи с углём, да ещё изредка привозили грузы для торгашей с местного базара, дорога была разбита тележными колёсами донельзя, и я зашагал по тропинке на обочине.
На причале сидели рыбаки, поэтому чуток прошёлся вдоль берега. С нашей стороны он был пологим, а вот на той стороне высилась каменная набережная. Там уже не покупаешься, мигом стремниной снесёт. Редкие спуски к воде были только у лодочных причалов.
В густых кустах одолело комарьё, но непосредственно у реки этих кровососущих поганцев сдувало ветром, искусали меня не слишком сильно. Дно было песчаным, а вода прозрачной и совсем не пахла болотиной, как в Чернушке. Я положил картуз на траву, кинул в него узелок с монетами и занырнул в реку прямо в одежде. После её ещё и простирнул. Выжал и развесил на кустах, затем уже куда тщательней прежнего промыл волосы.
«Оброс, пора стричься», – подумал, но исключительно для того, чтобы ни о чём другом больше не думать.
Только куда там! Тут семи пядей во лбу быть не нужно, чтобы увязать воедино драку на базаре и нарушенный зарок. Украл леденец – и сразу прилетело!
Простое совпадение? Да ни в жизнь не поверю!
Не было бы у нас того злосчастного петушка, тупичковые и не прицепились бы вовсе. Более того – если б не выпендривался и просто за леденец заплатил, мы с Рыжулей с этими гадами точно разминулись бы!
Нет, это всё неспроста. Как и сказала тогда ведьма: «Взял чужое – жди беды!»
Правда, тогда непонятно, почему до сих пор за обворованных ухарей не прилетело. Стоит поостеречься или дело в том, что я покойников обобрал и взял не чужое, а попросту ничьё? Да они и сами напросились…
От раздумий отвлекли два резких гудка. Вверх по течению неспешно ползла самоходная баржа, навстречу ей ходко прошёл паровой катер. Над водой вслед за ними тянулись дымные полосы.
На реке я в итоге проторчал часа два – не меньше, но одежда толком просохнуть не успела, натягивал ещё влажную. Обуваться и вовсе не стал, вместо этого связал шнурки и перебросил ботинки через плечо. Пошёл от реки по петлявшей в густой траве тропинке и почти сразу выбрался из кустов к высоченному каменному забору с железными пиками поверху, за которым пряталось поместье Барона. Барона с большой буквы, не какого-то там дворянчика. Под этим деятелем ходило всё жульё Заречной стороны, и тот же Бажен платил Барону оброк точно так же, как ему самому платил оброк Гнилой дом и другие ватаги босяков.
Дальше тропинка потянулась вдоль ограды, по ней я и вышел к дороге с засыпанными гравием и кирпичным крошевом ямами. У калитки на ходулях вышагивал привратник в бриджах, распахнутой ливрее на голое тело и мятом цилиндре. Лицо его было разрисовано белой краской под череп, и выглядел слуга Барона весьма жутенько, но приблудного босяка не шуганул. Всего лишь чиркнул поперёк горла ногтем большого пальца и высунул набок язык.
Я намёк понял и поспешил прочь.
3-2
Колокольный звон нагнал на полпути к Гнилому дому. Перво-наперво в уличный шум вплёлся какой-то странный вибрирующий отзвук, вплёлся и сразу пропал, чтобы миг спустя вернуться куда более чётким и громким. Тягучий перезвон церковных колоколов быстро усилился, окружил и стал накатывать решительно со всех сторон. Застигнутые им прохожие замедлили шаг, телеги остановились, свары стихли, перестали драть глотки зазывалы и торговаться с покупателями продавцы. Но – минута, другая, и всё вернулось на круги своя, разве что степенности в жизни горожан заметно поубавилось, прорезалась явная суета.
Да оно и понятно: близился небесный прилив, не успеешь наведаться в церковь и десяток горячих отхватишь всенепременно. Ну или штраф в пяток целковых впаяют, что для иной публики даже больней. И это только за первый раз, злостных нарушителей и на каторгу отправить могли.
Ближайшей к Гнилому дому была церковь Чарослова Бесталанного, я обулся и заторопился туда, желая успеть до наплыва добропорядочных обывателей, которым требовалось разобраться с неотложными делами и собрать домочадцев. Идти было всего ничего, поэтому оказался на месте задолго до начала вечернего столпотворения: у ворот разве что в две шеренги местные побирушки выстроиться успели, даже хвост очереди на улицу покуда не высовывался, всем хватало места во дворе.
Пятачок перед воротами раскис после дождя, а мне месить грязь нисколько не хотелось – чай, не босиком, а в ботинках, поэтому как вынырнул из переулочка, так сразу и отодвинул в сторону доску, чтобы протиснуться в известную каждому окрестному мальцу дыру. Народу на церковном дворе собралось не так уж и мало, обнаружилась там и наша мелюзга, которой что-то вещал приблудыш Яр.
Плакса указала на меня, Рыжуля обернулась и с улыбкой помахала рукой. Я зашагал мимо свечной лавки, тут-то от ворот и послышался оклик:
– Эй, ты!
Имени не прозвучало, но каждый босяк сразу понимает, когда зовут именно его. Непонятливые на улице не задерживаются – их удел работные дома или каторга, а то и общая могила. Я был не из таких, внутри так и ёкнуло. Но виду не подал, с шага не сбился и не оглянулся, как шёл, так и продолжил идти. Только теперь уже не к мелюзге, а к входу в церковь. Там не достанут. Не все смогут достать – так уж точно.
– Стоять, кому сказано! – гаркнули теперь уже во всю глотку.
Люди начали оборачиваться, я же и ухом не повёл. Я – не «эй, ты», я – Серый. Отозвался бы даже на Худого, а вот так – нет, нет и нет. Иду.
Сзади накатило ощущение смертельной опасности, аж проморозило всего. Ещё – стремительные шлепки по грязи и шумное дыхание.
– Серый, шухер! – завопил Хрип. – Тикай!
О, я бы припустил, и ещё как! Но в самый первый миг остановил страх потерять лицо, а дальше понял, что заскочить в церковь попросту не успею. Догонят и порвут!
Я развернулся и скрестил на груди руки. Не от такой уж уверенности в себе скрестил, а чтобы уберечь их от укусов, ведь нагоняли меня два короткошерстных бойцовых пса с обрезанными ушами и обрубками хвостов. Мощные головы со страшенными пастями, испещрённая шрамами шкура, ошейники с длинными железными шипами и… глаза!
Глаза определённо не принадлежали простым животным, они вроде как даже светились, и какое-то наитие подсказало, что в собачьих телах заточены бестелесные твари с той стороны.
Пропади я пропадом, если это не так!
И захотел бы – не смог с места сдвинуться, ровно в соляной столп обратился. А ещё сообразил: не кинутся. Только не посреди церковного двора, только не на всеобщем обозрении, только не когда я стою, а не пытаюсь удрать.
И да – замерли в паре шагов, ощерились, изготовились к прыжку, но не более того.
Хозяином псов оказался мужчина средних лет, в котелке, неброском плаще и кожаных сапогах. Был он чуть выше среднего роста, с вытянутым лицом без усов и бороды. Улыбка его не понравилась чрезвычайно – верхняя губа приподнималась, открывая неровные зубы. То не улыбка, а оскал.
Шёл дядька от ворот безо всякой спешки, и я не стал молча дожидаться его, потребовал:
– Шавок убери!
Тон незнакомцу определённо по душе не пришёлся, и он недобро ухмыльнулся.
– А то что?
– А то отец настоятель спросит, кто запустил этих тварей на церковный двор!
Непонятный тип зло прищурился, и тут же псы перестали рычать, развернулись и потрусили за ворота, хоть мужик не свистнул и не прищёлкнул пальцами, ничего не сказал даже. У меня по спине побежали мурашки, и совсем уж не по себе стало, когда незнакомец будто между делом распахнул свой серый плащ. Оружейный ремень оттягивали кобура с револьвером и стянутая медными кольцами дубинка, а на цепочке покачивалась бляха охотников на воров. Начавшие было окружать нас зеваки разом подались назад.
Во рту моментально пересохло, в голове болезненно застучали отзвуки пульса.
Охотник на воров, провалиться мне на этом месте!
Неужто рассаженный витраж аукнулся?! Меня ж за него в долговой тюрьме сгноят!
Но я тут же вспомнил о заначке и вновь обрёл душевное спокойствие. Откуплюсь!
И это ещё если придётся! Пусть Заречная сторона и не была совсем уж беззаконным местом вроде Ямы, безбоязненно наведывались сюда лишь Савва, Двупалый и Седой, в подручных у которого ходил костолом по кличке Людоед. Эта троица работала по заказам церковников, Черноводской торговой компании и управы, а потому стояла наособицу от остальных охотников на воров, которым приходилось либо обстряпывать свои делишки через Барона и после делиться с ним наградой за возвращённые владельцам краденые вещи, либо действовать на свой страх и риск.
Этот, как видно, решил рискнуть.
– Ты с Гнилого дома? – спросил охотник на воров.
– Ну и? – буркнул я, не полагая нужным быть хоть сколько-нибудь вежливым, но и границ дозволенного не переходя.
Невозмутимость охотника дала трещину, и его рука чуть дрогнула. Явно собирался отвесить зарвавшемуся босяку оплеуху, но в самый последний момент сдержался. Одно дело поучить вежливости сопляка на улице, и совсем другое – затеять драку на церковном дворе. Бляхи за такое он, положим, не лишится, а вот штраф выписать или накляузничать в управу могут запросто. И самое главное – своего тогда не добьётся. Не получится после этого разговора. Никак не получится.
– Есть у вас малец лет двенадцати – рыжий, курносый и рябой? – продолжил расспросы охотник на воров.
Он точно ожидал, что я начну отнекиваться, но не тут-то было.
– Ещё и щербатый, поди? – уточнил я, а после усмехнулся. – Так себе приметы, у нас половина таких.
Послышались смешки, тусклые глаза охотника на воров укололи недобрым взглядом, и он выложил свой козырь:
– У него ожог на левой щеке и на шее.
Я кивнул. Понял не только, кого ищет этот неприятный тип, но и то, что он отнюдь не просто так караулил у церковных ворот именно меня. Врать нельзя. Загонят в угол, выйдет боком.
– Пыжик это, – сказал я. – Рыжий, курносый, щербатый. С ожогом. Точно он.
Теперь зеваки заворчали и зароптали. Оно и понятно: своих сдавать последнее дело, за такое и перо под рёбра заполучить недолго. Мой собеседник честного ответа не ожидал, поэтому спросил лишь после отчётливой заминки:
– Где он?
– Сам ищи! Я босяков выслеживать не нанимался.
– И как это понимать? – В вопросе прозвучала неприкрытая угроза.
– Откололся он, – пояснил я. – Руку в общак запустил и ноги сделал.
– Врёшь!
– Его даже из церковной книги уже вычеркнули, – ответил я, не отведя глаз. – Хочешь – проверь.
Охотник на воров смерил меня тяжёлым взглядом и объявил:
– Лучше к вам в гости загляну!
– Запретить не могу, приглашать не стану.
И вновь послышались шепотки, на сей раз, несомненно, одобрительные, а вот в спину потопавшему к воротам охотнику на воров забурчали откровенно зло. Не будь при нём тех драных псов, ещё бы и грязью закидали. Впрочем, иных и собаки не остановят.
Зеваки начали расходиться, но кто-то из знакомых подошёл выказать поддержку; я быстренько со всеми распрощался и поспешил к своим.
– Не заходили ещё? – спросил у Рыжули.
– Нет, Луку ждём, – ответила та и шепнула на ухо: – Молодец!
На сердце потеплело, но люди всё прибывали и прибывали, поэтому я быстренько пересчитал мелюзгу по головам. Все оказались на месте, не хватало только Гнёта, Сивого и Хвата. Ну и Луки.
– С базара пацаны нормально ушли, не знаешь? – уточнил я, слегка забеспокоившись.
– Нормально, – подтвердила Рыжуля. – А что?
Я мотнул головой и объявил:
– Двинули!
Ждать Луку никакого смысла не было, вот-вот самое столпотворение начнётся, тогда мелких могут и затоптать. Мы пристроились в хвост очереди, немного постояли у дверей и зашли в церковь. Над головой – купол, расписанный ликами воинства Царя небесного, на стенах – фрески со сценами из жития Чарослова Бесталанного, в центре – алтарь с мраморной чашей. Там стоял настоятель, а на входе всех опрашивал и отмечал в церковной книге диакон.
Дело это было обычное и привычное, мне ожидаемо попеняли, что заявились не все обитатели Гнилого дома разом, но выставлять на улицу детвору строгий дядька столь же ожидаемо не стал и разрешил проходить к алтарю. А вот что было необычным и непривычным – так это явственное ощущение тепла и странной лёгкости. Я бы даже попытался втянуть в себя небесную энергию, но не рискнул – просто побоялся упустить кого-то из мелких. За ними в таких местах нужен глаз да глаз, иначе жди беды.
Священник опускал ладонь в мраморную чашу, пустую на вид, и стряхивал с пальцев на прихожан нематериальное мерцание. Ритуал небесного омовения был мне прекрасно знаком, поэтому, когда на лицо будто бы упали капли тёплого дождя, я как-то даже растерялся. Те впитались в кожу и разошлись по телу мягким согревающим теплом, стало необычайно хорошо.
– Отходи! – зашипел на ухо служка и потянул за руку. – Не стой столбом!
Я сделал несколько шагов на ватных ногах, и голова пошла кругом, пришлось опереться на стену. Святость не только проникла в меня, но и напитала своим сиянием, я будто переполнился им и засветился изнутри. Испугался даже, что на это обратят внимание, но наваждение отступило, осталась только чрезвычайная лёгкость да пустота в голове. И ещё тело сделалось будто чужим, начало определённо запаздывать за сознанием. Как не запутался в ногах, пока к входной двери пробирался, просто не представляю.
На улице я хватанул ртом свежего воздуха и уселся на скамейку. Такое впечатление – дымом дурман-травы надышался. Мне было хорошо.
– Да это разве небесное омовение?! – распинался перед мелкими Яр. – Вот у нас на Пристани священник будто водой обдаёт!
«Прикусил бы ты язык, – подумалось мне, – пока тебе его не укоротили…»
Ещё я отметил, что приблудыш в церковь с нами не заходил, но заставить себя встать и отвесить ему подзатыльник так и не смог, а дальше все вдруг загомонили, запрокинули головы, начали тыкать пальцами в небо. Набежала тень, только не от облака – над нами медленно и величественно плыл летающий остров. Не корабль какой-нибудь, пусть даже и многопалубный фрегат, а цельный остров!
Гранитное основание, каменные стены с бойницами, башни, вымпелы и флаги.
От летающей скалы отделилась точка, рухнула вниз, но сразу выровнялась и понеслась к Холму.
– Ковёр-самолёт! Ковёр-самолёт! – загомонили все кругом.
– Кошмар! Я бы со страху помер!
– Обмочился бы!
– Обмочился и помер!
От одной только мысли доверить свою жизнь жалкому куску ткани, пусть даже и зачарованному, меня передёрнуло, да ещё летающий остров дополз до нас и закрыл едва ли не четверть неба. На меня будто каменная плита надавила.
Рухнет – и конец. Всех всмятку!
Мокрого места не останется!
Я переборол слабость, поднялся на ноги и подошёл к восхищённо взиравшей на летающий остров Рыжуле.
