И вот сегодня, в Пятидесятницу, мы, наконец, в Монкс-хаусе, и Греция постепенно забывается; всего на мгновение Англия и Греция оказались бок о бок, и каждая из них оживилась благодаря другой. Когда мы высадились, английский берег показался мне длинным, низким и пустым. Я восхитилась необыкновенной английской зеленью с примесью чего-то серебристого, а Л. сказал, что земля выглядит необожженной, ей недостает красного цвета, и линии холмов такие пологие. Теперь наша дорога кажется садовой тропинкой. Все дело в Греции, до сих пор стоящей перед глазами, но сейчас ее чары ослабевают, а мой разум уже усердно работает (непроизвольно), упорядочивая, редактируя, подсвечивая и затеняя, пока не выдаст, не спросив разрешения, образы Эгины, Афин, Акрополя с раскаленными колоннами, холмов с пастбищами в Дельфах – нет, процесс еще не завершен, чтобы я видела цельные образы. Сплетни в Чарльстоне вчера вечером еще больше затмили Грецию. Моя голова успокоилась, а тело быстро привыкло к креслам, мягким кроватям, английскому мясу и джему.
[Конец путевого дневника]
Вулфы вернулись на машине из Монкс-хауса на Тависток-сквер днем в Пятидесятницу, 15 мая.
17 мая, вторник.
Как правильно воспринимать критику? Что мне чувствовать и говорить, когда мисс Б.[489 - Мюриэль Клара Брэдбрук (1909–1993) – британская писательница, литературовед, профессор английского языка в Кембридже. В своей статье «Заметки о стиле миссис Вулф» в майском выпуске «Scrutiny» 1932 года мисс Брэдбрук делает следующий вывод: «Требовать от миссис Вулф “мышления”, конечно, не стоит, но сознательное отречение от него и этакая дымовая завеса женского обаяния, безусловно заслуживают порицания».] в своей статье в «Scrutiny[490 - Ежеквартальный литературный журнал, выходивший с 1932 по 1953 г.]» нападает на меня? Она молода, из Кембриджа, пылкая. Говорит, что я плохая писательница. Теперь мне кажется, что надо отметить суть сказанного – того, с чем я не согласна, – а затем воспользоваться небольшим количеством энергии, которую дает противостояние, и подстегнуть себя к решимости. Наверное, моя репутация теперь и правда запятнана. Надо мной будут смеяться, показывать пальцем. Как же мне тогда относиться к этому? Арнольд Беннетт и Уэллс, очевидно, неправильно воспринимали критику молодых рецензентов. Надо не возмущаться, но и не терпеть, не подставлять по-христиански вторую щеку и не быть покорной. Конечно, с моей странной смесью опрометчивости и скромности (грубо говоря) я очень быстро оправляюсь от похвалы и порицания. Но я хочу знать, как ко мне относятся. Самое главное – не слишком много думать о себе. Честно разобраться, в чем тебя обвиняют, но не суетиться и не волноваться. Ни в коем случае не впадать в другую крайность – зацикливаться на этом. И вот заноза вынута – быть может, слишком легко, – но тут меня еще и прервал Джон [Леманн].
19 мая, четверг.
Джон прервал меня с какой-то целью. Весь прошлый вечер Несса приводила доводы в его пользу и против капризов Леонарда с его тяжелой работой и низкой зарплатой. А сегодня вечером нам предстоит обсудить с ним его «чувства» – я не особенно переживаю, учитывая, сколько времени мы уже потратили[491 - Об отношениях Джона Леманна с издательством «Hogarth Press» можно прочесть в его книге (1978) «Брошенный Вулфам» и далее в тексте дневника.]. Завтра с нами обедает Хильда Мэтисон, чтобы… Боже, издательство, издательство – сколько же времени оно отнимает.
23 мая, понедельник.
Вот небольшая сценка, которую я хочу записать, ибо мне наскучило переделывать Диккенса[492 - Чарльз Джон Хаффем Диккенс (1812–1870) – английский писатель, стенограф, репортер; классик мировой литературы, один из крупнейших прозаиков XIX века. В итоге ВВ не включила в ВВ-ОЧ-II переделанную версию своего эссе «Дэвид Копперфильд», первоначально опубликованного в «Nation» от 25 августа 1925 года.].
Вчера мы ехали домой [из Ричмонда]. Когда мы подъехали к мосту Мортлейк, я увидела в реке несколько голов и подумала, что купаются мальчишки, но мне это показалось странным – зачем купаться в воскресенье под мостом?! Потом я увидела перевернутую на бок лодку, потом толпу и, сложив два плюс два, поняла, что эта безмолвная сцена означает несчастный случай. Мы остановились, вышли и увидели трех-четырех человек, очень медленно плывших в одежде в нескольких ярдах от берега. Затем послышались звуки не то пыхтения, не то всхлипывания. Никто не двигался. Никто не был взволнован, активен или весел. Одна растрепанная женщина с красным лицом лежала на спине. Мужчина тянул и подталкивал ее. Наконец они коснулись суши, и светлоглазый пожилой мужчина вскарабкался на крутой берег, быстро побежал, мокрый насквозь, в черных брюках, прилипших к ногам, к парапету, где он оставил шляпу и пальто. Это было жуткое безмолвное зрелище – героическое спасение. Люди среднего класса в воскресных нарядах погружались в холодную воду. Я думала об образе чуда, о плывущих в одежде людях – в этом был оттенок гротеска; ни ужаса, ни величия. Лодка лежала на боку и держалась на воде как бревно.
Вернулись домой; Хильда согласна [работать в «Hogarth Press»], и поэтому Джон возобновляет свою просьбу. Странная смесь эмоциональности и хваткости – он то твердый, как гвоздь, то нервный.
25 мая, среда.
Я «закончила» «Копперфильда» и спрашиваю себя, не заняться ли мне чем-то более приятным? Неужели я не могу расправить крылья, зафиксироваться и стать разумным живым существом! Боже, какое страдание! У меня же потрясающие способности к сильным чувствам, но теперь, после нашего возвращения, я свернулась в клубок; не могу поймать ритм, заставить вещи танцевать; чувствую себя ужасно отстраненной; вижу молодость; ощущаю старость; нет, не могу выразить; думаю, сколько это может продолжаться, год или двадцать лет. Но ведь люди как-то живут, а я даже представить себе не могу, что творится у них в душе, за масками. С виду все прочно; я – лишь тело, принимающее удары один за другим; ужас перед дряхлыми лицами на вчерашней выставке цветов [в Челси]; бессмысленность всего сущего; ненависть к собственной безмозглости и нерешительности; старое ощущение бесцельного бега в колесе. Смерть Литтона, смерть Кэррингтон, желание поговорить с ним – все это оборвалось, исчезло. Идиотское письмо Эдди[493 - ВВ столкнулась с Эдди Сэквилл-Уэстом на вечеринке Адриана Стивена 19 мая. Ее ответ на его «идиотское» и, позже, примирительное письмо см. ВВ-П-V, № 2591 и № 2598.]; сварливость и эгоизм Эдди и Джона; суровость и соревновательность жизни; отсутствие пространства, которое можно было бы расширить и сказать «время остановись, постой!»[494 - «Жизнь, остановись, постой!» – слова миссис Рэмзи (см. «На маяк», ч. III, глава 3).]; доброта и твердость Л.; огромная ответственность, которая лежит на нем. Что делать с издательством, с Хильдой, с Джоном; женщины; моя книга о профессиях; напишу ли я еще один роман; презрение к недостатку интеллектуальных способностей; бездумное чтение Уэллса; дети Нессы; общество; покупка одежды; Родмелл испорчен; вся Англия испорчена; ужас по ночам от того, что во Вселенной вообще все не так; опять одежда; как же я ненавижу Бонд-стрит и трату денег на одежду; хуже всего эта раздробленность и непродуктивность. Глаза болят, рука дрожит.
В этот период абсолютной апатии и скуки на ум приходят слова Леонарда: «Все пошло куда-то не туда». Это было в ту ночь, когда Кэррингтон покончила с собой. Мы шли по тихой голубой улице со строительными лесами. Я видела, как в воздухе витают абсолютное насилие и бессмысленность; сами мы ничтожны; снаружи суматоха; что-то ужасающее; глупость. Может, мне сделать из этого книгу? Может, так я смогу вернуть в свой мир порядок и ритм?!
26 мая, четверг.
И вот сегодня тяжесть с моей головы внезапно спала. Я могу думать, рассуждать, сосредотачиваться и концентрироваться на чем-то одном. Возможно, это начало очередного подъема, которым я обязана вчерашнему разговору с Л. Я попыталась проанализировать свою депрессию и то, как мой разум измучен конфликтом двух типов мышления, критического и творческого; как меня изводят размолвки, потрясения и внешняя неопределенность. Сегодня утром я в своей голове ощущаю прохладу и штиль, а не напряжение и турбулентность.
27 мая, пятница.
Вчерашняя вечеринка Адриана. Цукерман[495 - Соломон («Солли») Цукерман, барон Цукерман (1904–1993) – британский чиновник, зоолог и один из первых специалистов в области математических методов исследования операций. В 1931 году он опубликовал книгу «Социальная жизнь обезьян и приматов».] говорит про обезьян. Дора Чепмен[496 - Дорис Эмерсон Чепмен (1903–1990) – художница, в которую был влюблен Адриан.] сидит на полу. Я боялась прихода Эдди и написала ему резкое, но вполне заслуженное письмо. Адриан внезапно делится воспоминаниями – говорит о своей школе, о Греции, о прошлом, как будто потом ничего не было; странный психологический феномен – его зацикленность на прошлом, когда есть и настоящее, и будущее; Д.Ч. остроумная, а Карин опоздавшая, хищная, упрямая и не поддающаяся на уговоры и утешения, но она, бедняжка, и так это понимает; глуховатая, скрюченная, грубая, низкорослая, коренастая, сбитая с толку, она все же пришла. Дик Стрэйчи[497 - Ричард (Дик) Стрэйчи (1902–1976) – писатель, старший сын брата Литтона, Ральфа.]. Все эти старые элементы вечеринки разнородны и несоединимы. Мы с Л. разговариваем через силу, Дункан бродит, Несса пошла на «Тарзана[498 - В кинотеатре «Империя» на Лестер-сквер показывали сенсационный для того времени фильм «Тарзан: человек-обезьяна» с Джонни Вайсмюллером в главной роли.]». Столкнулись в дверях с Джеймсом и Аликс. «Идемте ужинать», – говорит Джеймс с сильным, как мне кажется, желанием подражать Литтону. Обезьяны различают свет и тьму, а собаки – нет. В «Тарзане» только человекообразные обезьяны. У людей есть каталоги снимков диких животных, которых можно взять в аренду. Вопрос, как снимался бой со львом. Выглядит натурально. Возможно, льву что-то вкололи или подрезали когти. Разговор о Греции. Разговор об Испании. Дика приняли за привидение[499 - «Испанские цыгане приняли его за мифологическое чудище – Мантикору» (из автобиографии Дэвида Гарнетта «Знакомые лица»).]. Ощущение отстраненности и дистанции. Адриан мрачный, вежливый, изможденный ученый, которого Солли называет по имени; затем входят шустрые маленькие женщины, а еще Хьюз[500 - Ричард Артур Уоррен Хьюз (1900–1976) – британский писатель и драматург, «отец» европейского радиоспектакля.] и, кажется, его жена[501 - Фрэнсис Бэзли (1905–1985) – малоизвестная художница, жена Р.А.У. Хьюза с 1932 года.]. Мы откланиваемся в 23:20. Адриан вежливо благодарит за то, что мы пришли; спрашивает, какое удовольствие приносят эти вечеринки. Какое-то, видимо, приносят, а иначе эти люди не собирались бы вместе. Дождливый день, а на выходные мы едем в Родмелл. Что касается издательства, то во вторник мы должны встретиться со знакомой Гарольда и обсудить перемены; не будет ни Джона, ни Хильды – только компетентные подчиненные; Белшер возвращается из отпуска. Теперь займусь другими статьями. Думаю, за пару недель управлюсь.
1 июня, среда.
(День Дерби[502 - День проведения традиционных скачек на ипподроме Эпсом-Даунс в графстве Суррей.].)
О боже-боже, не нравится мне ужинать с Клайвом – совсем не нравится[503 - Вечеринка у Клайва Белла состоялась 31 мая.]. По правде говоря, часов в восемь я поборола свой сильный трепет по поводу одежды. «Не буду надевать новое платье, – сказала я, – вдруг надо мной посмеются». Эта философия вновь заставила меня вздрогнуть на пороге его дома, когда я увидела две подъезжающие машины мощностью по 20 лошадиных сил. И опять же я трепетала, как пламя свечи, когда обнаружила в доме только потного, неопрятного и невнятно бормочущего Рекса Уистлера. «Зачем вообще наряжалась?» – спрашивала я себя. Еще были лорд Дэвид, Би Хоу[504 - Беатрис Изабель Хоу (1900–?) – жена Марка Лаббока, автор книги «Фея, запрыгнувшая мне на колени» (1927). Дункан Грант написал ее портрет в 1926 году. Она провела 18 месяцев в Японии, когда ее муж работал в Токио профессором английского языка.], миссис Питер Кеннелл[505 - Сэр Питер Кортни Кеннелл (1905–1993) – английский биограф, историк литературы, редактор, эссеист, поэт и критик, ставший протеже Эдварда Марша и Ситуэллов. Он был женат пять раз, и в данном случае речь идет о первой жене (биографические сведения не найдены), с которой он вскоре расстался.]. Больше никого. Ужин. Началось хвастовство! Клайв перечислял знаменитые имена. Воспоминания о Сесилах и Годольфинах: как Джек Кармартенский[506 - Джон Фрэнсис Годольфин Осборн, 11-й герцог Лидс, маркиз Кармартенский (1901–1963) –британский пэр. Он был трижды женат, но ни разу на Мэри Бейкер.] был помолвлен с Мэри Бейкер[507 - Мэри Бейкер и ее мать были богатыми американками, жившими и принимавшими гостей в Италии. Клайв часто виделся с ними прошлой весной и осенью, большую часть которых он провел в Венеции, где Бейкеры снимали палаццо, и в Риме.]; как глухая герцогиня[508 - Леди Кэтрин Фрэнсис Лэмбтон (1862–1952) – мать маркиза Кармартенского.] каталась на гондоле с глухой миссис Бейкер, – но я сыграла свою роль, отодвинула подсвечник и, кажется, действительно помогла Клайву произвести впечатление на миссис Кеннелл. Она вспоминала дипломатическое общество в Токио. Клайв роскошествовал в посольстве в Риме. «Леди – (разумеется, я забыла ее имя) – Синтия Грэм[509 - Леди Сивилла Грэм (1885–1934) – жена британского посла в Риме с 1921 по 1933 г., сэра Рональда Уильяма Грэма (1870–1949).]». А потом, в общении после ужина, он выложил мне все про Эдди. Он стал дразниться и язвительно сказал: «Но ты никогда ничего толком не знаешь и бываешь не в себе – вот и все, – а потом добавил: – Ну, скажи правду. У тебя же была сильная неприязнь к Эдди…». Ну-ну; эти маленькие шипы могут лишь немного поцарапать, но были и яркие моменты легкости, принесшие удовольствие, и я даже думала, что уж лучше обмениваться мыслями с этими очаровательными людьми, чем читать Руссо в своей гостиной; затем меняла свое мнение, потом опять парила и снова плюхалась в омут презрения. Нет, думаю, вечеринки Клайва мне больше не нравятся, хоть они и зажигательны. Так или иначе, я посадила слишком много заноз. Его хитрый способ отыгрываться вечно все портит. Что я такого сделала ему лет двадцать назад, из-за чего он все никак не может свести счеты? Как бы то ни было, почему бы мне не отказаться от следующей вечеринки и не закутить на своей собственной? У меня и так много планов: сегодня вечером будут Мэри, Кристабель и лорд Дэвид; завтра – Питер Лукас и Этель и т.д.
2 июня, четверг.
Вчерашняя вечеринка лорда Дэвида. Половина Лондона у него в гостях. Вечер Дерби. Огромные автомобили, набитые мужчинами в костюмах с петлицами. Румяная девушка, спотыкающаяся на Шафтсбери-авеню, под руку с молодым человеком, вся в мехах и с букетом роз. Эдвардс-сквер – очень большая, лиственная, тихая, георгианская, утонченная площадь, как и дом 41 с бело-зеленым интерьером; одна интересная гравюра, но, как по мне, больше ничего интересного: леди Солсбери[510 - Леди Сисили Элис Гор, маркиза Солсбери (1867–1955) – мать лорда Дэвида.] кисти Сарджента[511 - Джон Сингер Сарджент (1856–1925) – американский художник, добившийся уникального положения в английском обществе благодаря своим портретам богатых людей.] на каминной полке; дворецкий; рыжий кот; лорд Дэвид и Элизабет Боуэн беседуют у камина; еще Паффин[512 - Энтони («Паффин») Уильям Лэндон Асквит (1902–1968) – выпускник Оксфорда, кинорежиссер; единственный сын премьер-министра Г.Г Асквита и его второй жены Маргарет.] и Джон Спэрроу[513 - Джон Хэнбери Ангус Спэрроу (1906–1992) – английский академик, выпускник Оксфорда, барристер, коллекционер книг, член коллегии юристов «Chancery» с 1931 по 1939 г.]. Не очень хороший ужин, скудный и постный, а я к тому же положила себе слишком много спаржи. Искусные любезные разговоры – отличительная черта Асквитов и Сесилов. «Как это верно», «да, я всецело согласен» – как непохоже на «Блумсбери». В нас больше настоящего. Но я не жалуюсь. Небольшая беседа об Эдди, потом о слезах на людях, в театре, в кино; о том, что такое трагедия; о футболе. Спэрроу – игрок, солидный молодой человек, только что вступивший в коллегию «Chancery» и по вечерам, после ужина, пишущий биографию Донна. Разговор об Одене и Наоми Митчисон[514 - Наоми Мэй Маргарет Митчисон (1897–1999) – популярная шотландская писательница и социалистка. Она способствовала росту популярности У.Х. Одена, публикуя и рецензируя его ранние стихи; рецензия Митчисон на его поэму «Ораторы» вышла в журнале «Weekend Review» от 28 мая 1932 года.]; чтение вслух ее рецензии на Одена[515 - Уистен Хью Оден (1907–1973) – англо-американский поэт, родившийся в Великобритании, а после Второй мировой войны ставший гражданином США.] – Эсхил[516 - Эсхил (525–456 до н.э.) – древнегреческий драматург, отец европейской трагедии.] и «все такое прочее». Разговор о том, как она пришла на вечеринку с колоском в волосах; как ее группа сбивает людей с ног; как они насвинячили в отеле «Ellis» [?]; как она любит, позирует, пишет, но, по словам Дэвида, не очень хорошо. Потом говорили о немецком молодежном движении; о плохих людях; о Линдси [?], которая любит вшей [?] в волосах; о Марри. Я, кстати, надела свое новое платье, быть может, слишком белое и молодежное; вернулась домой пешком и теперь должна освежиться перед обедом с Мейнардом, Бернардом Шоу и его женой[517 - Шарлотта Фрэнсис Пейн-Тауншенд (1857–1943) – ирландская политическая активистка, член Фабианского общества и борец за права женщин; жена Бернарда Шоу.] – черт подери, ни одной идеи в голове, никакого желания быть на высоте.
3 июня, пятница.
Мне не нравятся прожорливые старушки. Это я об Этель Смит на вчерашнем ужине – грубо, конечно, но она весь вечер чавкала и налегала на утку, и спорила, а потом переела и поспешно ушла.
Заметка о Шоу. Он сказал: «Я не настолько себялюбив, чтобы желать бессмертия. Хотел бы я быть кем-то еще. Музыкантом или математиком. Вот почему я не веду дневников. Я уничтожаю все свои письма. Так делает и [пропуск в тексте]». У Бернарда были письма от всех великих людей, но однажды он просто сжег их в саду. «Только не от Эллен Терри[518 - Дама Элис Эллен Терри (1847–1928) – английская театральная актриса, крупнейшая исполнительница женских ролей в пьесах Шекспира. Переписка Эллен Терри с Бернардом Шоу была опубликована в 1931 году.]. Ее письма – произведения искусства. Это все равно что сжечь страницу из псалтыря Латтрелла[519 - Сэр Джеффри Латтрелл III (1276–1345) – средневековый рыцарь, о котором вспоминают в основном как о заказчике «Псалтыря Латтрелла», редкой и красочно иллюстрированной рукописи, хранящейся в настоящее время в Британской библиотеке в Лондоне.]. Даже ее почерк – произведение искусства. Она писала небрежно, не задумываясь над формулировками. Я, признаться, думал, что после публикации нашей переписки стану героем, но отнюдь. Конечно, Эллен была великой и уж точно лучше меня. Фрэнк Харрис[520 - Фрэнк Харрис (1855–1931) – американский редактор ирландского происхождения, романист, автор рассказов, журналист и издатель, друживший со многими известными деятелями своего времени. Его биографическая книга «Бернард Шоу» вышла в 1931 году.] – моя биография, которую он написал, всецело о нем самом. В ней нет ни слова правды обо мне. Все биографии лживы. Он пишет, что моего отца притесняли, равно как и меня, когда я был учеником школы Уэслиан. Дезмонд Маккарти говорит, что хочет написать мою биографию, – возможно, это просто слова. Он приходит пообщаться, но я пока не могу быть с ним откровенен. Веббы почему-то выглядели одинокими, уезжая в Россию[521 - Сидни и Беатриса Вебб (см. 28 марта 1931 г.), друзья Бернарда Шоу и соратники по Фабианскому обществу с 1880-х годов, в мае покинули Англию и отправились на три месяца в Россию, а по возвращении заявили, что «влюбились в советский коммунизм».]. Нет, он [Сидни] не стареет – я этого не заметил. Я всегда ссорился с Веббами. Видите ли, у Вебба невероятные способности к усвоению информации. Поступая в Оксфорд, он бы наверняка нашел какой-нибудь изъян в уставе и доказал свою правоту экзаменаторам. В Оксфорде он не учился, но быть правым хотел всегда. Когда мы только познакомились, мне пришлось преодолеть огромное количество бесполезных знаний. Веббу пришлось забыть то, чему его учили. Я всегда рассказываю одну и ту же историю на эту тему. Будучи ребенком, я спросил отца: “Кто такие унитарии[522 - Унитарианство – антитринитарное движение в протестантизме, отвергающее догмат о Троице и не принимающее учение о грехопадении.]?”. Он задумался, а потом ответил: “Унитарии верят, что после распятия Христос сошел с креста и убежал по ту сторону холма”. Годы спустя, когда мне было лет тридцать, я гостил у Тревельяна[523 - Сэр Джордж Отто Тревельян (1838–1928) – британский государственный деятель, историк и писатель; отец Роберта Тревельяна (см. 14 июля 1931 г.). Уэлкомб-хаус, расположенный недалеко от города Стратфорд-апон-Эйвон, был одним из его домов.] в Уэлкомбе; зашел разговор об унитариях, и тут меня осенило, что это не может быть правдой, хотя я много лет представлял себе Христа, бегущего вниз по холму. Вебб был бы гораздо эффективнее, будь в нем хоть капля артистизма. Но нет. И Беатрису это приводит в отчаяние. Вот почему он плохой оратор. Люди думают, будто у меня от природы ораторские способности. Нет, мой стиль самый что ни на есть искусственный, выработанный. Я много ездил в поездах и тренировался выделять гласные. К тому же все забывают, что я ирландец, а скорость мышления у нас выше, чем у англичан. Нет, я не собираю факты и ничего не читаю, когда пишу историю. Я представляю себе, на что способны люди, приписываю людям поступки, а потом просто подбираю подходящие факты – они всегда находятся. Огромное удовольствие от радио заключается для меня в том, что я могу сидеть дома и сам дирижировать “Мейстерзингерам[524 - Вероятно, «Нюрнбергские мейстерзингеры» – опера Рихарда Вагнера.]”. Сижу с партитурой, дирижирую и прихожу в ярость, когда со мной не совпадают. Сразу видно, как часто певцы ошибаются, вступая слишком рано или слишком поздно. Бичем (тут он спел фрагмент «Волшебной флейты[525 - Опера Моцарта в двух действиях на либретто Эммануэля Шиканедера.]») вообще превратил эту медленную торжественную композицию в матросский танец. Я аж подскочил» (тут он упал на колени и в ярости сжал кулаки[526 - Тут ВВ по ошибке перелистнула две страницы, чтобы продолжить рассказ о Шоу; последний абзац, а также текст за 4 июня были написаны позже на пропущенном листе.] – ему вообще не сидится спокойно: то кулаки сожмет, то мечется туда-сюда; в конце вечера он, по словам Л., понесся к выходу так, будто ему 22, а не 74 года). Какая жизнь, сколько энергии! Какой натянутый нерв! Возможно, в этом и заключается гениальность Шоу. Невероятная живость! И почему я не читаю его ради удовольствия?! Лицо у Бернарда багровое, нос бугристый, глаза цвета морской волны, как у моряка или какаду. Он почти не замечает никого и ничего вокруг. За обедом Шоу, не останавливаясь, рассказывал истории о судьбах пьес Мейнарду, который раза три-четыре отходил к телефону поговорить с коллегами из «Savoy». В понедельник открывается сезон балета, и он не уверен, ждет их успех или провал. Люди больше не покупают билеты заранее. По его словам, раньше они бронировали места за шесть недель[527 - Балетное общество Камарго, в делах которого Мейнард Кейнс принимал активное участие, рекламировало четырехнедельный сезон балета в театре «Savoy» с 6 июня по 2 июля. В постановках танцевала Лидия Лопухова, и Вулфы ходили на премьеру.].
Я пропустила страницу, так что вставлю сюда слова Мейнарда, адресованные миссис Шоу: «У нас все так плохо, что хуже и представить нельзя. Никогда не было так плохо. Возможно, мы переступим черту, но, поскольку такого никогда не было, время покажет. Хочу лишь сказать, что мы должны действовать», – это было произнесено тихим тоном врача, сообщающего, что в соседней комнате умирает человек, но не желающего беспокоить компанию. Слова касались состояния Европы и были произнесены за обедом, – очень интересно.
4 июня, суббота.
Вчера вечером мы остановили машину у Гайд-парка, и я наблюдала за бедняками, роллс-ройсами и другими розовыми и желтыми, очень мощными автомобилями, застрявшими в парке, словно гигантские жуки с роскошными мужчинами и женщинами, откинувшимися на спинки кресел и направлявшимися на какую-нибудь вечеринку. Автомобиль марки «Rolls-Royce» предполагает доход как минимум ?5000 в год. Еще были няни с детьми в колясках; бродяги и гуляки. Лилово-серо-зеленые деревья, окрашенные в ярко-розовые и желтые тона; боярышник и бобовник[528 - Род листопадных деревьев и кустарников семейства Бобовые.], приглушенные, словно находившиеся под водой в тот пасмурный, дождливый, грозовой желтоватый вечер. Мы доехали через Вест-Энд – еще большие пробки, – порой по обочине.
Это написано не столько ради исторических фактов, сколько для того, чтобы избавиться от мыслей о мемуарах мадам Болотиной[529 - Вероятно, какая-то рукопись, представленная к публикации в «Hogarth Press».]. До сих пор чувствую их вкус во рту. Странно, что плохая литература так популярна, и еще более странно, что эта эмоциональная, невероятно плохо написанная книжонка дорога автору, как ребенок, раз писательница доставила ее лично; она посвящена бурной и суровой русской жизни, но по качеству слабее даже мемуаров миссис Бартоломью[530 - Миссис Бартоломью, урожденная Лидия Грин, была дочерью зажиточного мельника, который потерял все свои деньги из-за пьянства; она стала медсестрой в Брайтоне, где вышла замуж за Перси Бартоломью, работавшего в то время носильщиком в больнице, и они переехали жить в Родмелл к его брату Уильяму и сестре Роуз. В 1928 году Перси стал садовником ЛВ в Монкс-хаусе, а обе женщины иногда помогали по дому.].
6 июня, понедельник.
Вчера вечером, в воскресенье, ужинали у Клайва. Только что вернулись из Уилтшира. Жарко. Хорошее настроение. Несса разогревает ужин. К. ссорится с Лотти – слишком много блюд – слишком много суеты – ее фигурно сложенные салфетки – болтовня; сплетни; балет; нападки на «Принца-консорта» Болито[531 - Генри Гектор Болито (1897–1974) – плодовитый новозеландский писатель, романист и биограф, большую часть своей жизни проведший в Англии. Речь идет о его книге (1932) «Альберт Добрый: история принца-консорта».]; Квентин считает Наполеона[532 - Наполеон I Бонапарт (1769–1821) – французский император и полководец.] привлекательным; Клайв уверяет его, что он ошибается; история о влюбленности Мериме[533 - Проспер Мериме (1803–1870) – французский писатель и переводчик.] в императрицу-мать [?]; зашел разговор о Томми и Рэймонде.
– Рэймонду нужен древовидный куст, – говорит Дункан.
– Томми оценил бы, а Рэймонд – нет, – отвечает Несса.
– Томми – крикливый гусь и обретет счастье с прекрасной молодой женой, – говорю я.
Несса смеется; они отвечают, что в этом-то и вся проблема – он не счастлив.
– Что может быть хуже этой пытки?! – восклицает Клайв и говорит, что согласился бы попробовать пожить с ней на Лэмбс-Кондуит-стрит[534 - Улица в лондонском районе Холборн.], чтобы было потом что вспомнить (он всегда такой романтик в вопросах любви).
– Он падает духом, – говорит Несса. – Ангус[535 - Ангус Генри Дэвидсон (1898–1982) – выпускник Магдален-колледжа Кембриджа, писавший художественную критику для N&A. Он пришел работать в «Hogarth Press» в декабре 1924 года в качестве преемника Д.Х.В. Райландса и оставался там до конца 1927 года.] больше не любит его, как и Барбара [Багеналь].
– Рэймонд может превратить свою жизнь в роман, – говорю я, – а Томми, завсегдатай пабов, не может.
– О нет, он может, – отвечает Несса.
– Рэймонд – завсегдатай гостиных, – раздраженно отвечает Д. (он был рассержен сплетнями о Кассисе).
Идем спать. Один из них говорит: «Я обедал с миссис…, и у нее есть милейший щенок семи недель от роду».
13 июня, понедельник.
Вернулись после отличных выходных в Родмелле: никаких разговоров, мгновенное глубокое и безопасное погружение в чтение книг; потом сон, кристально-чистый, под шепот майского дерева, напоминающий своим шуршанием плеск волн, с зелеными дорожками в саду и изумрудными холмами; потом пробуждение в жаркий тихий день; ни одного постороннего человека, никаких помех; только мы; долгие часы. В честь этого события я купила маленький письменный стол, а Л. – пчелиный улей; еще мы ездили в Лэй [?], и я всеми силами старалась не замечать этих серых сараев. Пчелы роились. Сидя после обеда, мы слышали их снаружи, а в воскресенье они роились коричнево-черным пятном у надгробия миссис Томсетт. Мы сновали между могил в высокой траве, а Перси облачился в длинный макинтош и шляпу с сеткой. Пчелы летают со свистом, будто стрелы Амура, страстные, сексуальные; сплетают в воздухе узоры, перекручиваются; воздух полон вибрации, красоты этого жгучего стреловидного желания и скорости; я до сих пор считаю трепещущий пчелиный рой самым сексуальным и чувственным символом. Домой сквозь узкие туннели, пещеры зелени в саду с розовыми и желтыми будто бы стеклянными цветами – рододендронами. К Нессе. Адриан сказал Карин, что хочет расстаться, но она возражает. По его словам, осенью они разъедутся.
На прошлой неделе было ужасно много людей, целая толпа, включая Дорис [Чепмен] и Адриан; она похожа на хищную рыбу – круглая ротовая щель на бледной плоти; уродливое платье в полоску, – хотя Несса считает ее милой. Не знаю, как она вообще может кому-то нравиться. Позвонила Вита – они с Гарольдом придут сегодня на ужин, – потом Этель; я предвкушаю свой двухнедельный отдых.
18 июня, суббота.
Звонит Адриан и спрашивает: «Не подскажете, где можно снять две комнаты? Мы в муках делим вещи». Он уходит, а Карин остается, или наоборот, – я не поняла. Джон теперь будет консультантом, его условия пересмотрены; мисс Скотт-Джонсон[536 - Некая мисс Скотт-Джонсон – менеджер «Hogarth Press» чуть более полугода.] станет постоянным менеджером; мне придется больше участвовать и помогать Джону, а не сидеть здесь «с красным крестиком на двери, не позволяющим ему входить». Я советую ему быть более сговорчивым и менее привередливым. Он жаждет влияния и власти, чтобы публиковать книги друзей; хочет выпускать журнал, но нет денег;
; вынужден экономить; живет с Пегги[537 - Беатриса Элис Леманн (1903–1979) – британская актриса, театральный режиссер, писательница и романистка, младшая из трех сестер Джона Леманна. «Пегги» – ее дебютная роль в театральной поставке (1924) пьесы Уильяма Конгрива «Так поступают в свете».] в Пимлико[538 - Небольшой район в центре Лондона.]. Не слишком ли я отстраняюсь – отчасти для того, чтобы не чесать языком, отчасти чтобы заниматься своим делом? Быть более отзывчивой не помешало бы, но уж слишком много людей надо увидеть и слишком много дел переделать, и все же я люблю пробовать новые подходы. Он говорит, что Л. «такой глубокий, вечно все планирует и никогда сразу не объясняет, что у него на уме, поэтому я не знаю, как себя вести». Мы, смею предположить, обсуждали все это в сумме часов десять. Этель контролировала себя больше обычного. Головные боли не дают покоя. Ох, а еще я, господи боже, доделываю «Обыкновенного читателя»; закончила последнюю статью и надеюсь завтра отправить ее в печать. Критика Дезмонда скорее поднимает мне самооценку – задеть она точно не может. Он человек слова. Респектабельный, резкий, проницательный, точный[539 - Второй том собрания эссе Дезмонда Маккарти «Критика» вышел в июне 1932 года. В длинном эссе «Заметки о романе» он ссылается на попытку ВВ в «Комнате Джейкоба» найти форму без привычных для романиста приемов: «Миссис Вулф дала нам, так сказать, не сам поезд, а вихрь, который он создает, пролетая мимо…».].
Частный показ Нессы и Дункана. От Тэтлока[540 - Роберт Рэттрей Тэтлок (1889–1954) – шотландский писатель; редактор «Burlington Magazine» в 1920–1933 гг. и художественный критик «Daily Telegraph» в 1924–1934 гг.] пахло выпивкой. Грациозные люди искусства. «Agnew’s[541 - «Thomas Agnew & Sons» – лондонские арт-дилеры. Компания основана в 1817 году. Частный показ «Последние работы Дункана Гранта, Ванессы Белл и Кита Бейнса» проходил в помещении «Agnew’s» на Олд-Бонд-стрит 43 во вторник 14 июня.]». Миссис Грант[542 - Миссис Бартл Грант, урожденная Этель Макнил (1863–1948), – мать Дункана.]. Миссис Рендел[543 - Элинор Стрэйчи (1859–1944) – старшая сестра Литтона; мать врача ВВ.]. Хождение от картины к картине; встретила Этель, всю в синем, и Квентина; она рассказывала нам в «Stewarts’s[544 - Чайный магазин на углу Олд-Бонд-стрит и Пикадилли, рядом с «Agnew’s».]», как мисс Лидделл [?], в стельку пьяная, грохнулась с лестницы в Мальборо-хаусе.
24 июня, пятница.
Вот-вот поедем в Монкс-хаус на две недели. Вчера вечером ужинала у Хатчинсонов, сидела между Дезмондом и лордом Балниэлем[545 - Дэвид Александр Роберт Линдси, 28-й граф Кроуфорд, 11-й граф Балкаррес (1900–1975) – британский политик-консерватор, известный как лорд Балниэль с 1913 по 1940 г.]. Лорд[546 - Джордж Харкорт Ванден-Бамд-Джонстон, 3-й барон Дервент (1899–1949) – британский писатель, дипломат и политик либерального толка. Его сборник «Пятьдесят стихотворений» был выпущен издательством «Hogarth Press» в 1931 году.] и леди Дервент[547 - Сабина Ванден-Бамд-Джонстон, леди Дервент, урожденная Илиеско и графиня Чайковска (?–1941), – дочь бывшего начальника штаба румынской армии, жена лорда Дервента.] тоже были там; лорд Дэвид отсутствовал только из-за растяжения лодыжки, а лорд Чичестер[548 - Капитан Джон Бакстон Пелхэм, 8-й граф Чичестер (1912–1944) – дипломат.] позвонил по телефону. «Какая удача для Леонарда, – сказал Джек, – все эти лорды». Два лакея. Леди Балниэль[549 - Мэри, леди Балниэль, урожденная Кавендиш (1903–1994), – племянница герцога Девонширского, жена лорда Балниэля с 1925 года.] – простая, жесткая, прямолинейная, уверенная в себе, молодая аристократка с детьми. Дезмонд приехал из Кембриджа, от Эбботта [Рэймонда, друга]. Д. очень весел, хотя, как по мне, его книга просто ужасна. Почему же он так весел? Посредственный, исполненный под шампанское разговор о… Ох, я сказала лорду Б. какую-то чушь о картинах, а он ответил, что моя литература (я теперь очень известна) более реальна, чем его политика. «Я езжу по родным местам моей жены и по Ланкаширу; встречаю самых странных людей, очень милых, и мы общаемся; мне предстоит выступать на базаре с речью о христианском отношении к проблеме безработицы, что бы это ни значило. Вот почему у меня нет времени на картины. Мы с Дэвидом Сесилом всегда любили живопись, даже когда учились в Итоне». Леди Д. – страстная и глупая румынка. Джек ведет светскую беседу с леди Б. Мэри рассказывает Б. о «Sadler’s Wells[550 - Театр на Розбери-авеню в лондонском районе Ислингтон.]» и [Сэмюэле] Курто. Б. курит сигарету. Д. рассказывает, каково быть больным. Потом пошли в зоопарк[551 - Хатчинсоны жили напротив Риджентс-парка и Лондонского зоопарка. ЛВ не был на этом приеме, поскольку читал лекцию.]; туман; белые медведи вытянулись как Эль Греко[552 - Эль Греко (1541–1616) – испанский живописец, скульптор и архитектор эпохи Испанского Ренессанса.]; вонючее мясо; медведь откусил мальчику руку; медведи нырнули; всплеск; красные и желтые фонари; музыка вдалеке; морские львы, несущиеся как торпеды, взбирающиеся на скалы, словно одетые в шелковые халаты; слепой медведь; один опухший белый глаз; птицы, летающие под мертвенно-бледной зеленью; львята как щенки; Мэри дает мужчине чаевые; заигрывает; вернулась домой с Дезмондом, который пробыл у нас до часу.
28 июня, вторник.
Только что «закончила де Квинси». Таким образом, я пытаюсь следовать плану и закончить второй том «Обыкновенного читателя» в последний день июня, который, увы, приходится на четверг. Прошлое лето я потратила на «Волны». Теперешняя книга безоговорочно (каково происхождение этого слова?) легче. На улице изнуряющая духота, жара. Королевский, императорский – вот слова, которые я бормочу на Тависток-сквер. Вчера было ужасно жарко, когда приехал князь Мирский[553 - Князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский (1890–1939) – русский литературовед, критик, публицист, писавший на русском и английском языках. Он вернулся в СССР и в 1937 году был арестован, приговорен по «подозрению в шпионаже» к восьми годам исправительно-трудовых работ, а в 1939 году умер в лагере под Магаданом (см. ЛВ-IV). Его компаньонкой могла быть мадам Болотина, мемуары которой читала ВВ (см. 4 июня 1932 г.).] со своей сомнительной болтливой русской дамой – я хочу сказать, что она очень темпераментна; у нее размашистые славянские жесты. Мирский был остер на язык, открывал рот и выдавал едкие комментарии; кривые желтые зубы; морщит лоб; уныние и страдание отпечатаны на его лице. Он провел 12 лет в Англии, живя в пансионах, а теперь возвращается в Россию «навсегда». Глядя, как оживляются и тускнеют его глаза, я подумала: «Скоро тебя пристрелят». Здесь он чувствует себя взаперти – таковы последствия войны, – но наше чаепитие это не испортило.
Приехала Вита, потом Аликс; обе «избавились» от своих книг (у Виты, говорят, плохая) и очень обрадовались[554 - В конце 1932 года издательство «Hogarth Press» выпустило обе работы: «Семейную историю» Виты и перевод книги Мелани Кляйн «Детский психоанализ» под редакцией Аликс Стрэйчи.]. Сегодня Вита едет на запад одна на 4 дня. Какой-то американец предложил ей ?250 за 2000 слов и готов предложить мне то же самое[555 - Об этом предложении см. 8 июля 1932 г. и ВВ-П-V, № 2603; посредником щедрых предложений, по-видимому, была литературный агент Нэнси Р. Пирн («Пирни»), работавшая в то время в фирме «Curtis Brown Ltd».]. Я сомневаюсь. Аликс похожа на краснокожую индианку; она такая ширококостная, с морщинами и загаром, будто индианка. Сегодня вечером я, к моей немалой тревоге, открываю дверь в совершенно новый мир и ужинаю с Кэтрин Фурс[556 - Дама Кэтрин Фурс (1875–1952) – младшая дочь Джона Эддингтона Саймондса и сестра Мадж Воган, которую в свое время боготворила ВВ. Во время Первой мировой войны она возглавляла отряд добровольной помощи Британского Красного Креста, а в 1917–1919 гг. занимала должность директора Женской вспомогательной службы военно-морских сил.]. А вот и Морган пришел на обед. Мне пора.
29 июня, среда.
Комната была просто роскошной, к ней вела широкая лестница; просторный холл. Я пришла рано. «Какой великолепный кабинет!» – сказала я, пытаясь скрыть свою нервозность, этой старой труженице в облегающем платье и старых чулках. У нее всклокоченные волосы, огрубевшее, осунувшееся, морщинистое лицо глубоко несчастной женщины. В том освещении она почему-то показалась мне особенно некрасивой. Куда подевалась красавица Кэтрин с летящей походкой, упругими румяными щеками, решительная, властная, контролировавшая себя даже в пучинах своего несчастья? Боже, как нас травмирует жизнь! Она меняет лихую юность и красоту на этот почти невыносимый страдальческий, скорбный, пустой взгляд – взгляд бедной женщины. Украдкой приглядываясь к ней с разных ракурсов, я смогла, по мере того как шел вечер и смеркалось, собрать воедино хоть что-то прекрасное: ее глаза, маленькие, но проницательные, и жесты, свободные и смелые, хотя сильно скованные обнаженностью рук и уродливым черно-синим платьем в обтяжку. Прекрасно то, что она ничего не скрывает; не осталось в ней ни капли стеснения, кротости и сентиментальности. Какое же бледное лицо! И все же за своим столом, своим и Фоллетт[557 - Мэри Паркер Фоллетт (1868–1933) – американский философ, социолог, консультант по вопросам управления и первопроходец в области теории организаций и организационного поведения. Она жила вместе с Кэтрин Фурс в Челси.], она командовала с прежним мастерством, но неохотно, словно ничто ей не доставляет удовольствия. Она ни на минуту не расслаблялась. Весь вечер с ее лица не сходило страдальческое выражение. Ожесточить, притупить, огрубить – вот самое страшное, что может сделать с нами возраст, а ведь Кэтрин, кажется, лишь на 8 лет меня старше. Это все из-за смерти Чарльза[558 - Чарльз Веллингтон Фурс (1868–1904) – британский художник, муж Кэтрин Фурс, умерший от туберкулеза.]? Или из-за чего-то еще? Разговоры лились и брызгали. Сухой педантичный старый брюзга по имени Кэбот[559 - Ричард Кларк Кэбот (1868–1939) – американский врач, профессор медицины и социальной этики в Гарварде, новатор в методах обучения.], профессор Гарварда, и его невзрачная жена[560 - Элла Лайман Кэбот (1866–1934) – американский философ, педагог и писательница.], а еще многословная и рассеянная Мэри Фоллетт – вот такой был расклад, и мы сидели, пока смеркалось и холодало, все очень пожилые и уродливые. Может, я расстроилась из-за Кэтрин и боюсь, что выгляжу так же? Возможно. Потом вошел Леонард, в сером костюме и синем галстуке, загорелый, и я почувствовала, что мы все еще бодры и молоды. На прощание я поцеловала старушку Кэтрин. Да, когда мы виделись в последний раз, она ехала на двуколке; был холодный день, и Кэтрин направлялась в доки посмотреть на сокровища [?].
3 июля, воскресенье.
Всякий раз, когда я прикусываю кончик ручки, мои губы покрываются чернилами. А сейчас мне нечем наполнить свою чернильницу, и уже десять минут первого; я только-только закончила с Харди[561 - Томас Харди (1840–1928) – английский писатель и поэт поздней викторианской эпохи.] и обещаю себе, что «Обыкновенный читатель» будет готов к среде. Сегодня воскресенье. Вчера вечером, около десяти, над нами пролетел цепеллин[562 - Немецкие дирижабли, названные цепеллинами в честь изобретателя. В субботу и воскресенье над Лондоном пролетал дирижабль «Граф Цепеллин», совершавший рейс между базой во Фридрихсхафене и аэродромом «Hanwell», где судно принимало пассажиров для кругового облета Великобритании.], оставив за собой белую полосу вроде хвоста. Хоть какое-то утешение, раз я не пошла на закрытие балетного сезона [Камарго].
Я убралась на столе, за которым в мое отсутствие будет сидеть Джон [Леманн]. Теперь мне надо заняться Кристиной Россетти[563 - Кристина Джорджина Россетти (1830–1894) – английская поэтесса.]. Боже мой, как я устала от своей писанины.
6 июля, среда.
