Танец осени

– Что будет, если ты поступишь тем или иным образом?

Послышался рокот.

– Вечно ты ищешь достойные пути, – проговорил волк.

Зайчиха обернулась к нему.

– Мы пришли просить прощения, а не запугивать. Так что выжди своей очереди. Если понадобишься, мы непременно тебя позовем.

– Так я быстрее тебе глотку перегрызу, – волк направился в ее сторону.

Орел вспорхнул с его спины. Он перелетел на стул у кухонного стола, наблюдая издалека. Зайчиха не двинулась, наблюдая за приближающейся скалящейся мордой. Павлин поклацал когтями, щелкнул клювом и не заметив изменений расправил перья хвоста, вытянув шею, закрывая зайчиху. Яркая птица направилась в сторону хищника, пока волк не отпрянул, отойдя к костру.

Зайчиха кивнула павлину. Повернув голову в сторону Тота, она наконец дернула лапой.

– Можешь приступать.

– Сейчас не время для препирательств, – выговорил брат.

Зайчиха уверенно кивнула, прыжками следуя за Тотом. Девочка медленно отсела.

– Кейсп, я хотел попросить… – он замолчал.

Волк у костра поднял голову.

– Попросить помилования, – похихикал он, перевернувшись на бок.

– Прощения, – подсказала зайчиха, смерив хищника грозным взглядом.

– Попросить прощения, – выговорил Тот, подергивая края рубахи.

– Прощения? – еле выговорила девочка.

– Да, потому что Амбри запихала тебе в рот мои синабоны! – он всколыхнул руками теплый воздух, присев рядом. – Ну и не только за это. Еще за концерт, который она устроила.

– Да, я понимаю. Но тебе не кажется, что стоит сначала попросить прощения перед мамой?

– Ты меня еще учить будешь?

Волк у костра повернулся на другой бок. Вытянув когти он кивнув в сторону зайчихи. Она только покачала головой, повернувшись к Тоту. Брат задумался. По комнате прошелся терпеливый вздох.

– Мы уже это сделали. Понимаешь, – он наконец повернулся к сестре.

Огонь костра освещал теплом половину аккуратного лица. Он не был особо крепкого телосложения, но лицо его иногда обретало такой оттенок. Казалось тепло, которое он излучал, растопило бы даже самое холодное сердце.

– Этот круг, – продолжал Тот, – ведь каждый ее уезд у нас что-то, да происходит. В наших силах это исправить, и я сделаю первый шаг: я помогу тебе с ярмаркой. Вам нужен сопровождающий и я хочу создать эту ярмарку вместе с тобой.

Она замерла, не сумев даже сделать вдох. Это звучало так…так… Это не он! Или он? Как? Откуда он знает? Она проболталась? Или он их видел? Почему так? С чего вдруг он решил… Это Амбри? Нет, Кейсп, это совсем не его мысли. Да, это сестра ему сказала извиниться и подала идею.

– Кейсп, я не следил за тобой и это не чужие идеи наталкивают меня на верный путь.

– И откуда тогда тебе знать, что я и с кем обсуждала? – она придвинулась ближе, ожидая ответа, но Тот вытянул руку и прорезал воздух, отогнув пленку, показывая на щелку, которую открыл.

Кейсп всмотрелась в бескрайние темные и синие просторы, в которых сияли звезды, тысячами, миллионами искр то погасая, то пылая вновь. Она восхищенно вздохнула, просовываясь внутрь, рассматривая колышущихся, еле видимых призраков и несуразных существ. Там были черные силуэты стогов сена с выпученными глазами и дикими улыбками, человек с тыквой Самайна вместо головы, полупрозрачные дети, бегущие друг за другом, пожилые люди, взрослые, малыши в колясках и над ними, и под ними сверкало звездами темное небо космоса. В дыхании созвездий всплывали еле зримые драконы, с рычанием пролетая между толпами. Дети помахивали им ручками. В толпах терялись люди-олени, не вытаскивая из длинной мордочки трубку, всюду спешили Сертане, перелетали на крыльях Кейвы, люди-коты шустро оббегали толпы, прятались среди ног гоблины и гномы, неспеша перемещались орки, статно возвышали эльфы. Там, посмеиваясь, группкой пробегали всегда прекрасные русалки. Они покручивали голубые волнистые локоны. Здесь все неслось, спешило, бежало и пыталось угнаться за несуществующим временем.

– Ты открываешь новые миры?

– Нет, – Тот встал рядом, не подглядывая за миром, – это что-то вроде чистилища.

Кейсп обернулась.

– Чистилище?

– Астрал, чистилище, место ожидания, дом для некоторых.

Кейсп замерла, вдумываясь в его слова.

– Они мертвы.

– Мертвы?

Все эти русалки и ребенок в коляске, и все драконы, что описывают в бескрайнем небе круги, взмывая в страстном танце любви. А дети, что играют в салочки, убегая от родителей? Все они уже никогда не вернуться. Всем им где-то поставлены каменные и мраморные монументы. Где-то. Может здесь затерялись те люди, что спят под лиственницами, осыпающих их желтым пушистым покрывалом. Люди, что спят под покровом охраняющего их покой боярышника, осыпающего их рубинами ягод. Все они получили счастливый конец и скорейшее возрождение. Для них, ради них, в их честь горит огонь Самайна. В эти черные ночи, когда мотыльки просыпаются в полях, разлетаясь, словно пепел на теплом ветру в шорохе обнимающих колосьев.

Теплая рука легла на плечо.

– Все они возродятся. Рано или поздно. Сначала молодые, потом люди постарше, но все они найдут себе место и всегда усопших будут встречать жители этого мирка.

– Да, – она хотела вновь взглянуть на мирок, но Тот пригородил путь рукой.

– Не стоит, – улыбнулся он. – Ты же не хочешь стать призраком?

– Хорошо, ты все узнал. Это с его помощью? – она указала в сторону щелки.

– Я попросил предков присмотреть за тобой, – в один момент он замолчал и взглянул на тикающие над камином настенные часы. – Нам пора спать. Идем.

Тот сменился в лице, отшагнул в сторону и обернувшись, замер.

– Завтра пойдем проверять пасеку. Нам нужна будет твоя помощь.

– Я пойду.

– Отлично.

Волк поднялся с пола, медленно отходя от камина. Орел вспорхнул со стула, перелетев на округлую сферу деревянного столбика лестницы. Зайчиха проскакала к Тоту.

– Амбри потом уйдет, так что со всем остальным нужно разбираться самостоятельно.

Кейсп задумалась. Она не до конца поняла выражение «со всем остальным». С чем, остальным? Она ни раз ходила с братом на пасеку. Когда-то с ними ходила и мама, а еще позже, они ходили всей семьей, но ничего «остального», с чем разбираться следовало бы, она не знала. Да, может за последние месяцы, что она не посещала пасеки, там и могло что-то измениться. В любом случае ей хотелось вновь туда вернуться.

– Просто у нее выступление на органе. Будто оно может быть важнее нашего дела, – Тот фыркнул и взмахнул девочке рукой, уходя. – Спокойной ночи.

Павлин встрепенулся, взмахнул крыльями. Он медленно раскрыл и поднял, закрывающий все и вся, хвост. Статно поцокав куриными лапками, птица повернулась то одним боком, то другим. Скоро и павлин, издав зловещее мяуканье, поспешно сложил хвост и трусливо побежал на лестницу, пытаясь поспеть за остальными.

– Вот это да! – послышался восхищенный голос за спиной. Каспер медленно туманом выполз из-под потрескивающих бревен и отмахнулся. – Да что на него нашло?

– О чем ты? – Кейсп все не спускала глаз с того места, где в последний раз видела брата. Место, с которого он так скоро ушел.

Внутри что-то грело, словно туда вложили подожженный раскаленный уголек, заложили ветками и сложив внутрь дымящийся шалфей. Он разгорался, расходился и костерок дымил, пускал загадочные вензеля, полные неведомого смысла. Дым вился в самые вершины темных елей леса, составлявший душу.

– Ну как? – дымок образовался перед ней, очерчивая знакомое лицо и фигурку в перепачканной рубахе. – Тебе не кажется, что он как-то мечется? – Каспер улегся на спине, повиснув в воздухе. – Интересно, что у него в голове. Может, это наваждение? Вы же верите в судьбу?

Кейсп не знала, верит ли она или кто-то еще в судьбу и вообще не знала, что такое эта судьба. Да и это тоже было не важно. Пусть хоть целый мир будет уверять ее в существовании чего-то подобного. Пусть человечество изобретет новое верование, что возможно уже произошло в эту секунду, она все равно не задумается об этом. Не сейчас. Не в это время. Не в эту минуту, наполненную бродящими, укладывающимися и вспыхивающими мыслями, заполнявшими голову абсурдным бредом, не предающимся огласки даже среди мыслей. Они скользили, парили в вышине, общались между собой шепотом, и девочка не могла угнаться за мыслями даже отгородившись от звуков жизни и чьей-то речи, льющейся словно горный ручей. Она не смогла понять ни одного слова.

– Кейсп? – туманная ручка попыталась накрыть глаза. Они жглись и слезились. В носу появилась горечь, перекрывающая кислород.

Девочка смахнула дым, рассеяв руку, снова образовавшуюся из дымка.

– Я же просила тебя так не делать.

– Да что с вами сегодня?

– Я как раз думала об этом. Но ты не представляешь. Вместо ответа я нашла лишь, – и она задумалась, как могла бы объяснить, что чувствует. Нет, это не объяснить словами. И она выскочила в середину ковра, застучав туфельками по деревянным полам. Они отдавали древесным запахом, пропитавшим комнату, одежду, мысли!

– Ты чего? – голос призрака доносился точно со дна зеленого замшелого колодца, откуда-то из-под воды, далекий, таинственный.

Под ее ногами шептался ковер, словно травы. Скачок, стук, топот. Девочка вскружила по залу и где-то внутри зазвенели стеклышки. Многоцветный ночной мир переливался в зрачках, точно пестрые картинки в хрустальном шаре. Она, шумно дыша, выбежала в кухню, облетев столешницы, лишь проведя по ним рукой и бросилась на спинку кресел, слетев оттуда ко всем чертям, рухнув на пол. И Кейсп смотрела. Смотрела на этот яркий и шепчущий мир. Но смотрела не как всегда. Потолок теперь стал полом, а пол потолком и Каспер с недоумением на лице, вился на этом потолке вместе с трещащим очагом. И диван был где-то наверху, и она одна видела этот мир таким, каким он был настоящим. Видела. Что-то стянуло с нее черную шляпу, чьи поля закрывали ясное солнце, светящее для человечества даже ночью, сквозь зеркало луны. Эта вселенная была создана для них, для их возможностей. Вероятность появления человека, этого мира, во всем космосе настолько мала, что она просто не может потратить жизнь, начало своей жизни на пересчеты, мысли о будущем и вечное планирование завтра, которое никогда по-настоящему не наступит. Это время задуматься о настоящем, чем она живет? Кто сказал ей жить таким образом? Перед кем она должна оправдываться? Что есть настоящая жизнь?

– Каспер, – ее шепот привлек дымчатую фигурку, подлетевшую ближе, – мир перевернулся.

– Ну конечно, – развел руками мальчишка, – ты же вверх ногами.

– Нет, – она перевернулась, окончательно скатившись с кресла, – мир не такой.

Призрак улегся на спину, посматривая на ручки.

– Ну это довольно субъективно.

– Мы все не так поняли. Смерть – не значит конец, а конец – не значит смерть. Возрождение не после смерти и смерть не после возрождения. Это два конца…

– Одной кочерги?

– Да что ты все про свою кочергу? – она отмахнулась, развеяв дым вновь восстановившейся фигурки.

– Не зна-аю, – протянут трубочист, все еще пытаясь отскрести сажу с пальцев. – Мне кажется у кочерги одна рабочая сторона. Может, конечно, есть гений, который придумает как использовать другой конец…

– Нет! – девочка развернулась, вновь задумавшись. – Это одна линия и Самайн посвящен ей. Смерть и жизнь не разделимы. Не соединены, их просто не существует! Нет переходов. Это все, как ты сказал, наваждение. Так и должно быть. Мы не возрождаемся, как и наши мысли, мы плывем по течению реки жизни все время, и после смерти. И осенний праздник, и костер, лишь символизирую вечный круг, возобновляющийся с новым годом и после него. Все, что происходит и все, что не произошло движет нас, как и смерть. Все это наша жизнь и мы идем по волнам, которые затихают и возвращаются вновь. Именно поэтому Тот так сделал. Он чувствовал новую волну, новые искры от подброшенных в костер трав. Знал, что так нужно. Именно поэтому сейчас стало ясно. Это не возрождение, его придумали люди. Это новые искры, новые клубы дыма, новые волны, новый порыв ветра. Новое движение.

– Ну-у-у, – протянул терпеливый слушатель, успевший за это время осознать, что пальцы от сажи не ототрутся. – я так и не понял при чем здесь кочерга.

По комнатке прошелся звонкий смешок.

– Каспер, здесь и не должно быть кочерги, я говорила про костер, – Кейсп медленно подошла к полке у камина, сняла со стойки ворох скопившихся бумажек.

Призрак подлетел к ней, задумавшись.

– Я понял, ты рассказывала о том, что не существует смерти и жизни. Все это один цикл и костер, и что-то еще. Но если так, то что же вообще существует, если из твоих рассуждений нет ни вчера, ни завтра, только по тому, что они символизируют смерть и возрождение солнца? И существует ли вообще что-то?

– Существует, – она бережно перебрала записки с ценами на листках, перечитывая все более выцветшие.

– И это…?

– Настоящее.

Костер затрещал, выбросив к каменной арке искры. Бумаги почернели, скрючившись, словно старые пожухлые осенние листки и мгновенно рассыпались, смешавшись с пеплом и золой.

Под боком лежал теплый клубок. Одеяло сминалось, укутывало, держа в тепле. За окном солнце пропускало лучи через подмерзшее покрывающееся инеем стекло. Комнатка куталась в шаль теплых пятен лучей, а на улице безмятежно шумели ели и рыжеватые кусты звенели короткими маленькими листиками, словно тысячами монеток. Птицы еще не суетились. Размеренно стучал дятел, чирикали синицы. Воркование горлиц уже не слышалось в крепких сосновых стволах. Ветер пел, играя на флейте. Новый день пришел неспешно, проплывая с границами солнечных мазков, сияющих на шкафах, старой палатке у двери, столе, загашенной колпаком свече. Чернушка свернулась пушистым черным клубком у коленей, оборудовав себе гнездо из остатков одеяла. День сегодня казался мирным. Ну хотя бы потому, что снизу послышался громкий звон ложки, стучащей о глиняную чашку. Обычно, отбив дробь ложкой о чашку, не важно был ли там сахар или нет, Амбри кричала что убегает. После слышался стук двери. Наступала тишина. «Мне пора!», – топот ног, стук двери. Тишина.

Кейсп села на кровати. Взгляд прошелся по столу, где лежала книга с испачканным в чернилах пером. Вчерашние события казались неясным сном. Да и сейчас она сомневалась, что проснулась. Все казалось слишком ярким и желтым. Аккуратно выбравшись из-под одеяла, стараясь не задеть дремлющую кошку, она открыла шкаф, раздумывая. Из одежды только черное, синее, темно-зеленое и где-то там притаилось то платье, которое она не одела с момента покупки. Решив, что это хороший случай девочка наскоро стянула его с вешалки, нацепила туфельки и поспешила к столу, открывая чернильницу.

– Нам нужно это записать.

Кейсп уже перестала запоминать всех животных, что видела и забывала их как очередные происшествия будней. «Тот и павлин, орел, заяц, волк», – гласило название новых записей.

– Хороший заголовок для «Сплетницы».

Перо принялось записывать, о чем они болтали и вписывать все что Кейсп могла вспомнить из вчерашнего дня, приходя к не утешающему выводу, что сегодня нужно пойти к Графии, как она обещала. Девочка взглянула на подмерзшее окно, напоминающее жуткую бурю посреди океана. Иней выгравировал на стекле потонувший корабль, скалящийся треснувшими досками.

– Нет, Кейсп. Придется себя пересилить. Оденешь темно-зеленый плащик, коричневый шарфик, как любишь, и пойдешь к ней. Нельзя подводить друзей.

Словно в подтверждение ее слов на колени вскочила теплая, но еще сонная Чернушка, тычась в руки, почесывая мордочку. Руки быстренько пробежались по худенькой спине. Кошка уже собиралась укладываться, но девочка поставила точку, отложила перо и закрыв чернила проводила кошку.

– Идем-идем. Покормим тебя чем-нибудь.

Животное с недопониманием взглянуло на нее.

– Утро принято начинать с умывания и завтрака.

Они вышли из комнатки. Прошуршала вода, через некоторое время проскрипели ступени, открылись полки, скворчала сковорода и кипел чайник. Нужно успеть заглянуть к бабушке, пока она не проснулась. Сегодня ей на рынок за травами. Что сказать? Весь день Сильвии состоял из четких планов, как и каждый день недели. В понедельник поход за травами, приготовление обеда, занятие, вязание шарфа, полив цветов на подоконнике, чтение книги… И так каждый день. Иногда это надоедало. И не только Кейсп. Сегодня нужно доказать, что она может справиться с легкими темами и перейти к чему-нибудь более серьезному. «Хороший настрой!», – слышался грубый голос где-тот в мыслях.

– А ты еще кто?

Но в почавкивании Чернушки не послышалась ответа. Девочка с укоризной взглянула на живоьное.

– Можешь чавкать тише?

Но кошка продолжила доедать кусочки мяса, не обращая на собеседницу никакого внимания. Тогда девочка откинулась на спинку стула, скрестив руки.

– Невоспитанная.