– Да говори ты что угодно, издевайся сколько влезет, только дай денег, старая скотина! Дай!!! – уже совсем разнузданно потребовала Лара. – Я же знаю, у тебя есть! И на тот свет ты всё равно их с собой не прихватишь. А мне они нужны сейчас. Очень-очень-очень!!! Ну к кому мне еще обратиться? У меня же, кроме тебя, скупердяя, никого!
– Обычную сумму получишь в конце следующего месяца, – сурово отчеканил дед. – А до тех пор не таскайся сюда понапрасну. Не трать мое время.
Дверь с грохотом захлопнулась перед самым носом девушки. За дверью прошаркали удаляющиеся шаги, проскрипел паркет.
– О! Деловой! – в яростном бессилии расхохоталась Лара, пнув по железной преграде мыском ботильона.
Басовитый вой металла, слившись с хохотом: «Ту-у-у… ха-ха… у-ум-м-м… а-ха-а-а», – жутковатым эхом загудел по подъезду. Холодный и неприветливый, он, как всегда, удручал запахом старья, сырости, тлена. Подавлял своей обветшалой роскошью. Широкие лестницы с облупленными перилами, высокие потолки с осыпающейся лепниной, тусклые арочные окна, вечно громыхающий лифт – всё здесь навевало меланхолию, всё пугало так же, как в детстве. Потому-то, едва повзрослев и став студенткой медицинского колледжа, Илария Отморозкова воспользовалась первой же возможностью отсюда съехать. И теперь лишь по великой надобности наведывалась в мрачную дедовскую обитель.
Дом, в котором она выросла, был построен в пятидесятые для такой вот партийно-интеллектуальной элиты, как Затворкин. Монументальная двенадцатиэтажка снаружи, не менее чем изнутри, устрашала своей несуразной готичностью: мутно-серый, пасмурнее онежских туманов, гранит, барельефные гербы и знамена, грозный профиль вождя всех народов. Сей монстр сталинского ампира возвышался одинокой башней среди «сталинок» пятиэтажных в старом центре города, на прибрежном Солнечном бульваре. Вот только солнечные дни здесь выдавались так же редко, как и солнечные настроения у местных обитателей. Так что этому бульвару скорее пришлось бы впору название Закатный.
«Ничего-ничего, скоро всё переменится, – уговаривала себя Лара, вприпрыжку спускаясь по ступенькам. – Недолго проклятому скряге осталось коптить небо! Вот-вот отправится в иные миры, ведь он стар уже сверх всякой меры».
Тогда она, Лара, станет единственной хозяйкой и квартиры, и дедовых сбережений, а главное – самой себе. Первым же делом она избавится от этой ненавистной недвижимости, а на вырученные денежки купит другую – в новостройке, в новом центре Утронска. И жизнь наладится!
На одном дыхании миновав пять этажей, девушка вырвалась на свежий воздух – запыхавшаяся, с тревожно колотящимся сердчишком. Нервная и взвинченная, впрочем, как всегда.
Во дворе было ни души, лишь хулиганил вихреватый ветер – ее любимое ненастье! Лара подружилась с ним еще в раннем детстве. Пришлось. Дожди и ветра стали ее союзниками против плюгавых отпрысков местной интеллигенции. Лишь в непогодь, когда «хорошие, умненькие детки» тухли по домам, она могла погулять спокойно, не опасаясь их пакостных дразнилок, что по сей день горят в ней огненным клеймом:
Вон Илария идет, внучка Синей Бороды
В дурке мать ее гниет за свои грехи.
Поделом, поделом Марфе Бесноватой,
Мужа резала ножом, топором, лопатой!
Бестолковые соседские бабки, вместо того чтобы заступиться, мерзко шушукались за спиной. Кто в суеверном ужасе шарахался от малютки. Кто с гадливым любопытством таращился, как на неведому зверушку. Сочувственные взгляды и вздохи были лучшим проявлением внимания, выпадавшего на ее безотрадную долю.
Ноги стремительно уносили Лару прочь от гнетущих воспоминаний. Оттуда, где всё дышало призраками прошлого и отголосками страшных семейных тайн, тоскливыми днями и ночными кошмарами. Но что-то, как и во всякий другой визит, заставило обернуться напоследок. В ностальгической дымке – бесконечно печальной и нежной одновременно – всплыли картинки совсем ранних лет.
…Когда по воскресеньям высокий, осанистый, невообразимо гордый академик выводил из подъезда по-буржуйски разодетую крошку-внучку, соседи обмирали им вслед. У подъезда ожидала черная «Волга», водитель которой услужливо распахивал задние дверцы. Вопреки природной сквалыжности, Матвей Илларионович любил пустить пыль в глаза простым смертным. Те воскресные часы были единственными лучиками в кромешном Ларочкином детстве. Ведь они ехали навещать ее непостижимую, но беззаветно любимую маму…
Мятежный мокроасфальтовый взгляд полоснул двор с сиротливыми скамейками, детскую площадку с песочницами и скрипящими на ветру качелями. За площадкой, облетая, шелестела аллея карельских берез. За нею виднелась предзакатная набережная. Мощеная коралловой плиткой прогулочная дорожка тоже уныло пустовала. Только безжизненное золото листвы кружило над ней да плавало в рябых лужах. Безжизненной выглядела и сталь онежских вод, отражающая беспросветную дымчатость небес. На волнах качались нахохлившиеся утки. Над волнами тревожно похныкивали чайки. В довершение хмурого пейзажа Север нагонял нешуточные тучи. Того и гляди снова заморосит.
Лара застегнулась на молнию. Даже вдохновенной любительнице ненастья больше не хотелось оставаться под открытым небом. Надо спешить туда, где тепло и весело. Где ждут друзья и вкусно пахнет абрикосовыми слойками.
Глава 2.
Злачное заведение с детско-сказочным названием
Коль посчастливилось вам пережить Великое десятилетие контрастов, не похожее ни на одно из предыдущих, – знаете, какую власть возымели над постсоветскими сердцами и желудками модные фастфуды! Гастрономический бум не миновал и наш Утронск. С появлением долгожданных золотых арок и их последователей в унисон кипящему фритюру тут забурлила новая жизнь. Теперь продвинутые горожане встречали свою судьбу в очередях за вожделенными «Роял де Люксами» и теряли головы под аппетитное шкварчание картофельных брусочков. А сколько надетых на пальчики колец повидали красно-белые скатерти волнующих пиццерий! Сколько разудалых свадеб было сыграно в сетевых трактирчиках, чьи шведские столы ломились угощеньями русских бабушек!..
Но весной Незабвенного года трех девяток в скоплении животрепещущих закусочных зажглась новая звезда, бистро «Карлсон», и мигом затмила всех конкурентов. Как же это удалось «в меру упитанному мужчине в самом расцвете сил»? Удачно выбранное место – вот, пожалуй, главный козырь. Стеклобетонная «Скандинавия», чьи пестрые отделы уже лет пять обеспечивали знатный шопинг от пейджера до Ролекса, была центром притяжения. Вы, конечно, помните, что стояла она напротив библиотеки, в самом сердце Утронска – Фианитовом проспекте. И теперь вам будет любопытно узнать о происхождении такого «ювелирного» названия.
Все на удивление просто: в восьмидесятом году здесь открыли филиал ФИАНа5. Тогда же, кстати говоря, академик Затворкин и прибыл из Ленинграда, чтобы его возглавить. Родители Тарновского, как и прочие жадные до сплетен обыватели, злословили, что для научного светила назначение в провинцию – опала, не подозревая об истинной трагедии и грядущем кошмаре.
Но не время отвлекаться. Нас ждет ультрамодная эклектика «Карлсона» – вот уж поистине «культурный феномен»! Дизайнеры оторвались на славу: пространство с шахматными полами распадалось в люминесцентном свете, как своенравный пазл, каждый кусочек которого упивается собственной оригинальностью, наплевав на гармонию целого. Уголок салатового плюша под пейзажами Альп передавал смутный привет швейцарской кондитерской. Столы без сидений под стилизованным плакатом: «Да – веселью и разгильдяйству!» отсылали к совдеповской пивной. Диваны из дерматина неоновой фуксии, слипшиеся спинками вдоль панорамных окон, – уже к американскому дайнеру. А барная стойка, футуристично серебрящаяся напротив – прямиком в космос. Но самыми статусными по праву считались места в центре, в самом буйстве красок. Если б вы только видели, как психоделично желтели глянцевые пепельницы на фиолетовых столах! Чем не бунтарские подсолнухи Ван Гога в море анархии?
Немудрено, что в таком «невероятно стильном» антураже с первых дней воцарилась атмосфера панковской раскрепощенности. Сюда влекло и бесшабашных студентов из медицинского колледжа по соседству, и «людей с понятиями» из бизнес-центра за углом, и гламурников с неформалами, прибарахляющихся этажом выше, и девушек в активном поиске, и просто «вышедших покурить».
«Как ваше ничего?» – обменивалась душевными приветствиями публика, алчущая хлеба и зрелищ. Вот уже целое лето здесь «разруливались базары», «забивались стрелки» и разбивались сердца. Так что к сентябрю завсегдатаи знали друг друга хотя бы через третьи-четвертые лица.
Днем было самообслуживание с пластиково-картонной посудой. После семи вечера – официанты и стеклокерамика. За такое «барство» цены взлетали аж на пятнадцать процентов, но голодной смертью все же не грозили. Меню радовало полюбившимися гамбургерами и сэндвичами, да еще баловало эксклюзивом – тирамису, чизкейками и мороженым «Баскин Роббинс». Но никакие заморские лакомства не смогли вытеснить старые добрые конвертики с абрикосовым джемом. Толи чудеса творил тот, кто их готовил, толи волшебство таилось в запахе детства, только редкий гость уходил из «Карлсона», не хрумкнув душистой выпечкой.
Стеклянные двери, зеркальный коридор, еще одна пара стеклянных дверей – и вот Лара снова внутри фантасмагории, затягивающей, как наркотик.
Дрожа от уличного холода и нетерпения закурить, девушка вихрем ворвалась в теплый зал, сотрясаемый стенаниями Халеда:
Comme si je n’existais pas
Elle est passée a cote de moi…
Она ничего не замечала, кроме полупустого «Парламента» и зажигалки в своих руках, за что поплатилась, тут же в кого-то врезавшись. Бело-синяя пачка улетела на пол, рассыпав, к безмерной досаде хозяйки, все остатки.
– Вот черт… Куда ж ты прешь! – Лара отскочила, потирая лоб, ушибленный о чей-то жесткий подбородок.
Ее негодующий взгляд уперся в броского кавказца. Ну и амбал! Даже на своих каблучищах Лара была едва повыше его широких массивных плеч. Лощеный, он сверкал золотом цепей и перстней да до того благоухал парфюмом, что при соприкосновении запах отпечатался и на ее коже. Однако внешняя элегантность не могла затмить той чумовой плотской энергетики, той обескураживающей первобытной наглости, что источал весь облик незнакомца. Глаза, горящие янтарем, так возмутительно откровенно пожирали Лару, что у нее перехватило дыхание.
– И чего уставился как баран на новые ворота? – пробурчала она, задрав дерзкий римский носик. Но бархатистый с приятной хрипотцой голосок дрогнул, выдав смущение. – Лучше бы возместил ущерб! – Не дожидаясь ответа, Лара поспешила к приоконному столику, где сидела ее компания.
Лучшая подруга зазывно махала рукой. Ясна! Такая же миниатюрная худышка, как и сама Лара. Те же болотные ногти, та же черная косуха. Черные волосы заплетены в афрокосы. В ноздре сверкающий гвоздик, в глазах – неожиданная для столь юного возраста мудрость. Студентка журфака, страстно увлеченная поэзией Серебряного века, и сама начинающий поэт.
По обыкновению чмокнувшись со всеми, Лара устроилась между двоюродным братом Ясны и его девушкой. Эти смуглолицые неунывающие ромалы заменили ей семью, с тех пор как они втроем поселились в избе-кошеле на Винновом тракте. Возможность снять жилье на этой диковатой окраине стала для Лары настоящей удачей, ведь в двух шагах находился санаторий, где содержалась ее мама. Но сегодня улыбка Ральфа таила светлую грусть, Тамила вертела в руках билеты: московский продюсер вложился в концертный тур, чтобы цыганские напевы их дуэта услышали от Сочи до Владивостока. Они не уверены, что вернутся в Утронск, а в одиночку Ларе не потянуть оплату.
– Короче, полный облом! – нервно затягиваясь, подытожила она пересказ своего неудавшегося визита к деду.
– Не горюй, бэби, мы тебя не бросим! – потрепав ее по плечу, Ральф протянул стаканчик брусничной наливки. – Ты теперь наша младшая сестренка, всегда подмогнем чем сможем, – заверил он с такой теплотой, что Ларин взгляд просветлел.
Сделав глоточек, она благодарно улыбнулась другу и по-свойски боднула его в плечо «козой» из указательного и мизинца.
– До конца сентября всё уплачено, а там, глядишь, и новых соседей подыщешь, – поддержала Тамила.
– Поспрашивай-ка у себя в колледже, среди тех, кто в общаге живет, – закидывая в рот пригоршню чипсов, посоветовала разбитная тусовщица Сандра. – Кто-нибудь да позарится!
– А цену назначь сама, еще и в наваре останешься! – заговорщицки подмигнул Грэг, изящный стилист с черно-синим мелированием.
Все дружно рассмеялись и чокнулись, спрыскивая предстоящие гастроли, – наливкой, колой, мартини и пивом. Кто чем – догадаться, надеюсь, несложно. Вдруг в самый разгар веселья на чешуйчатый металл столешницы шлепнулась пачка «Парламента», язвительно блеснув упаковочной пленкой.
– Грубиянка бесстыжая, – с величайшим пренебрежением изрек швырнувший ее Кайран Фаброилов. И царственной походкой направился к выходу.
Компания притихла, изумленно уставившись вслед фактурной фигуре в белоснежной рубашке, черной кожаной жилетке и серых джинсах.
Aïcha Aïcha écoute-moi!
– во всю мощь продолжал стенать Халед.
От новой волны запаха незнакомца – такого жаркого и особенного, от его голоса, низкого, страстного, у Лары закружилась голова. Резко и тошнотворно. Аж перед глазами всё поплыло.
– Как смел он так пахнуть духами, так дерзко перстнями играть! – словно из параллельной вселенной расслышала она театральное ерничество подруги.
Машинально уточнила:
– Гумилёв?
– Он самый, – подтвердила Ясна.
Лара высунула кончик языка в спину кавказца, вызвав взрыв хохота. Фаброилов не отреагировал. Ни разу больше не взглянув в их сторону, он покинул заведение.
– Кто-нибудь в курсе, что это за южный фруктик? – насмешливо спросила Лара, поигрывая «презентованной» пачкой.
– Да он здесь рядом работает, в «Утронскэнерго», – охотно доложила осведомленная Сандра. – Тарновского знаете же? Важная шишка! И тачка у него наикрутейшая – бэха, кроссовер. Бизон сказал, что «БМВ» их только в этом году запустил, а Тарновский уже тут как тут. Ему, типа, ее аж из самой Америки пригнали.
– Чего это из Америки? – с манерным смешком усомнился Грэг. – «БМВ» же немцы делают.
– Про это у Бизона спрашивай, он у нас в теме. А я всё больше по «фруктикам», – легкомысленно рассмеялась девушка, взбивая кудри растопыренными пальцами. – Так во-о-от… Фруктик этот что-то вроде тарновского прихвостня, но тоже весь из себя навороченный. Зовут Кайран. Говорят, еще тот кобельеро. И надо думать… Эх! Краси-и-ивый мужик! – с мечтательной улыбкой заключила Сандра.
– Вытри-ка слюнки, дорогуша, – хмуря черные ниточки бровей, посоветовала ей Ясна. – Разве можно так говорить о мужчине? Уместнее сказать: привлекательный, ну может быть, эффектный, – с самым серьезным видом напутствовала она подругу. – По мне же, его самодовольная рожа производит скорее отталкивающее впечатление.
– Это точно! – вступил Грэг. – Пустой колос всегда нос кверху дерёт. Знаю я такой типаж! Самовлюбленный до потери пульса и стопудово тупой. Как носы его лакированных шузов. – Стилист капризным жестом сдернул с шарика мороженого мараскиновую вишенку, повертел за черешок, любуясь ее изумрудным мерцанием, и отправил в рот. Однако сиропно-ликерное лакомство его не задобрило. – Не говоря уж про сомнительную национальность этого фруттеллы! – смакуя, продолжил обличительствовать юноша. Строгий взгляд пробежался по лицам друзей: – Про Каширское шоссе, ребят, все уже в курсе?6 Смотрели с мамой новости за завтраком, так ей пришлось корвалол капать. – Проглотив вконец измусоленную ягодку, Грэг возмущенно подытожил: – Во времена, когда хачи чуть ли не через день дома взрывают, облизываться на их сородича – ну прямо кощунство какое-то!
– Да иди ты! – беззлобно отмахнулась Сандра, похрумкивая очередной порцией чипсов.
– Забросайте меня гнилыми помидорами, ребят, но этот Кайран и впрямь хорош как молодой бог! – рассмеявшись, Тамила поспешила послать воздушный поцелуй возлюбленному, который изумленно вскинул брови. – И, по-моему, не такой уж он и хач, – продолжила она. – А типаж, кстати, очень даже интересный… Слу-у-ушайте, да он же на Киану Ривза похож! Только размерчиком покрупнее, а так прям вылитый «Адвокат дьявола».
– Тогда уж хорош как молодой черт, – язвительно хихикнул Грэг. – Вот только Тарновский подкачал: ну ни разу он не Аль Пачино. Хотя разница в росте у них такая же карикатурная, как у этих актеров.
Ясна, Ральф и Сандра нашли замечание до того удачным, что покатились со смеху.
Тамила меж тем не унималась:
– А видели, как на нашу Ларку глянул? Огонь!
– Лар, а ты что скажешь? Как он тебе? – заинтересовались остальные. – А?
Она не отвечала. Затягиваясь, задумчиво щурилась в синеватую хмурь окна. Фаброилов как раз шагал по парковке. Подошел к ярко белеющей среди немытых «восьмерок» и «девяносто девятых» Audi A6, распахнул дверцу, но прежде чем сесть за руль, вскинул на Лару свой острый и сверкающий, как кинжал, взгляд. И снова всё закружилось, поплыло.
Пугающие воздушные образы, обрывки забытых сновидений, чужие запахи, шепот, слезы и смех окончательно захватили в плен ее душу. Чужие, фантастические, невесть откуда возникнувшие… и в то же время неправдоподобно знакомые, пронзительно-родные! Она не могла отделаться от чувства, что всё это с ней уже когда-то происходило и что сейчас, в эту самую минуту, в ее жизни начинается нечто судьбоносное. Фатально-необратимое.
Эти призрачные ощущения дурманили Лару лишь несколько секунд, но она надолго ушла в себя и не поддерживала общей беседы. Это, впрочем, никого не удивило. Друзья знали, что Лара – девушка непредсказуемая. Случай тот скоро позабылся.
Глава 3.
Уязвленное самолюбие мачо мэна
Несколько дней спустя они повстречались в бильярдном клубе с романтическим названием «Сердце маркёра». Заметив знакомое лицо, Лара хотела было поздороваться, но Кайран стрелой пронесся мимо. После того как память услужливо выдала все пикантные детали их столкновения, девушка, усмехаясь, возвратилась к своей компании.
Лара и Ясна играли против двух громкоголосых качков в кожаных штанах и банданах. Тот, что повыше, с грубым щербатым лицом был Бизон, двадцатипятилетний хозяин тату-бара, с которым Ясна жила уже два года. Второй, посмазливее – его компаньон и лучший друг Ерш, безуспешно ухлестывающий за Ларой.
Кайран гонял шары на одном из соседних столов с элегантными бизнесменами ему под стать. Стильно одетый, великолепно сложенный, виртуозно владеющий кием… он был неотразим! Чего уж тут кривить душой?
Помимо воли взгляд Лары застревал то на квадратных носах тех самых шузов, чей черный лак всегда отполирован до зеркального блеска. То на сияющей улыбке белокипенного глянца. То на дымчато-серых джинсах «Джанфранко Ферре», что в самом выигрышном свете презентовали отменный круп. Конкретный Голливуд, права Тамила!
Густая смоль волос, собольи брови, классические бакенбарды выдавали в нем горячую кровь. В то же время кожа была светлая, носатость деликатная. По-европейски правильные черты и удивительной янтарной златости глаза вносили интригующий диссонанс, не позволяя с уверенностью судить о национальности этого породистого самца. И его броская необычная внешность от этого только выигрывала. Речь с едва уловимым загадочным акцентом добавляла изюма. А что за царственные манеры! Что за убийственно-харизматический хохот!
– Смотри-ка, кто здесь, – шепнула Лара своей подруге, не в силах утаить интереса.
– М-м-м… То-то ты вдруг стала такой мазилой! – Та понимающе хлопнула ее по плечу и приобняла за шею. – Берегись, бэби, у него ж на лбу написано: «Я царь и бог, выстраивайтесь в очередь!»
– Чего-чего?! – возмутилась Лара. И так яростно вдарила по шарам, что на этот раз в лузы грохнулись аж два. Вот только, к довольному гоготанию и хлопанью противников, это оказались их шары.
Слова Ясны и рассердили Лару, и задели за живое. Тогда она еще не подозревала всей их правоты. Но с каждой новой мимолетной встречей с Кайраном, которые посыпались как из рога изобилия, всё больше заглядывалась на этого независимого, до неприличия уверенного в себе мужчину.
В жизни Лары еще не было настоящего романа, только детские влюбленности в книжных героев и киноактеров. Частые болезни и трудности «педагогического характера» уже после третьего класса вынудили академика перевести внучку на домашнее обучение, так что компании сверстников она была лишена. Отчасти это облегчило жизнь маленькой дочери Бесноватой Марфы, из которой глупые и жестокие дети с молчаливого согласия предубежденных взрослых сделали изгоя. Но и дома был не сахар. Пользуясь своим авторитетом, дед лично отбирал для нее учителей, а когда соизволял присутствовать на уроках, под его пристально-надменными взглядами трепетала не только внучка, но и ее несчастные педагоги.
Неудивительно, что учеба Иларии давалась с трудом, а внешний мир представлялся сущим адом. Лишь приходящая домработница Ильинична, прибывшая с Затворкиными из Ленинграда и поселившаяся в Утронске у такой же одинокой, как и сама, двоюродной сестры Кузьминичны, немного отогревала детское сердце. Ее заботами Ларочка научилась вязать и даже пристрастилась к этому занятию.
Уединившись в своей комнате, она частенько забиралась на подоконник с разноцветными клубочками пряжи, из которых петелька за петелькой вырастало нечто мягкое и пушистое. Поглаживая полотно, воображала себе котенка, которого дед не разрешал завести. Любуясь видами всегда такого разного, но одинаково завораживающего Онежского озера, грезила о дальних странах, путешествиях, приключениях.
Это было ее дивным убежищем, ее спасением. Еще одним – домашняя библиотека, богатая раритетными томами, что приумножали склонность к фантазерству.
Кроме прочего, стремясь расширить внучкин кругозор, ученый дед частенько организовывал ей экскурсии в заповедники и краеведческие музеи. В летние каникулы вывозил в санатории на Финском заливе и речные круизы. Только в этих поездках ее полусновиденческий мир и соприкасался с реальным. А когда пришла пора – начал озаряться первыми чувственными увлечениями.
Те избранники, как и Кайран, были лет на десять постарше ее, тогда еще тринадцати-пятнадцатилетней, но уже научившейся держаться интригующе по-взрослому. Прекрасно сознавая свою внешнюю привлекательность, Ларочка относилась к ней с легким небрежением. Кокетничать считала ниже своего достоинства. Зато в краях, где имя ее семьи не запятнала дурная молва, без стеснений могла первой заговорить с кем угодно. Притом на такие темы, что с ходу изумляла, восхищала, либо озадачивала своего собеседника, в зависимости от его интеллектуального уровня.
Очарованные сказочноволосой девочкой, совсем юной, но уже себе на уме, взрослые парни охотно заводили с ней знакомство. Само собой, под церберским надзором старого академика ни о каких интрижках не могло быть и речи. Так, легчайшие намеки на флирт. Их заинтересованные взгляды и многозначительные улыбки гостили в мечтах восторженной фантазерки, пока безболезненно не сменялись новыми.
Дабы поскорее обрести хоть какую-то самостоятельность, окончив девять классов, Лара поступила в колледж. Выучиться на медсестру и ухаживать за мамой было мечтой ее детства. Но, увы, уже после первого семестра Лара осознала, что к медицине не имеет ни малейшего призвания. Ведь чтобы лечить людей, их нужно хотя бы не ненавидеть, а новое окружение, равно как и прежнее, не очень-то способствовало человеколюбию. О семье Лары Отморозковой злословили и в этом учебном заведении. Среди будущих медиков тоже находились охотники вполголоса проречитативить в спину:
Вон Илария идет,
Внучка Синей Бороды…
Бунтарский вид и неизбывная нервозность усугубляли негативный эффект, которым сама Лара теперь откровенно упивалась.
«Я-то одна – всё, а они-то все – ничто!» – стало ее броней от недругов.
Повесть о Подпольном парадоксалисте, ключевую фразу которой Лара своевольно, с долей шутки, дополнила, она имела неосторожность прочесть еще в тринадцать лет. Неосторожность, впрочем, оказалась счастливой. С тех пор не было печали, что не утолялась бы зельем будоражащей удрученности и почти что веселящей безысходности, щедро плещущим из книги-погреба в кубок юной читательской души. Некоторые абзацы так и хотелось расцеловать – до того они были сродни ее собственному чувствованию убогости мироустройства. Парадоксалист в унисон Ларе называл свои учебные годы не иначе как «каторжными». Да и чем, если не «духовной каторгой», может обернуться противостояние ума незаурядного обывательской пошлости? Дело это изнурительное, хотя, само собой, благородное.
Долгое уединение, насыщенное дружбой с единомышленниками из родной классики, научило Лару ценить свое «возвышенное страдание» и предпочитать его «дешевому счастию». Но так как росла Ларочка не только на классических романах, то, соответственно, и ровнялась не только на их героев. В ее мире хватало места еще для целого калейдоскопа интересностей, втихаря приобретаемых на толкучках. Как для современных американских бестселлеров с жанровым разбросом от ужасов до эротики, так и для разнообразной прессы от «Знание – сила» и «Космополитена» до «Speed-Инфо» и «Птюча». Как для крутой киноэстетики Бессона и Тарантино, разбавленной интеллектуальными причудами Бунюэля и Шаброля, так и для клиповых лавстори «Аэросмит» и «Бон Джови». Ну и конечно же, для глубокого, накаленного, рвущего душу в лучших традициях «достоевщины» русского рока. «ДДТ», «Чайф», «Крематорий», «Чиж», «Серьга» и «Агата Кристи» всё отрочество пульсировали в ее крови. Но в особые трепеты приводила группа «Пикник», что таинственной звездой мерцала на рокерском небосводе. Мистицизм песен и гипнотический вокал лидера, на поверхности вроде бы флегматичный, внутри же – близкий к экстазу, дарили Ларе ощущение крылатости, выхода «за границы себя»
Все эти музыкально-киношные катарсисы вперемешку с информационно-развлекательными радугами, как в магическом кристалле, преломлялись в закоулках расцветающей индивидуальности, то там то сям озаряя неожиданные грани. Днем, стиснув зубы в атмосфере неприязненной посредственности, Лара высиживала малоинтересные лекции и лабораторки. Ночами же, дождавшись, когда дед уснет, стала выбираться в ночные клубы. Спасибо славной лихой эпохе, пооткрывалось их хоть пруд пруди.
О, этот тум-тум-тумкающий грохот рейва, хауса и транса! Дискотечные огни и туманы! Радушные бармены и бесшабашные тусовщики в светящихся неоном майках, за красивые глаза угощающие коктейлями с зонтиками… Вот где пульсировал нынешний вариант жизни подлинной, к которому так рвалась ее бедовая в своей разносторонности натура!
В «Джунглях» – самом большом и модном из этих оазисов – судьба свела Лару с Ясной. Шел концерт группы «Сплин», и «Орбит без сахара» сплотил девчонок в первом ряду. Громче всех подпевая и хлопая, они пришли друг от друга в не меньший восторг, чем от любимых музыкантов. А после концерта Ясна просто взяла Лару за руку и привела в чилаут. В этом обособленном местечке, похожем на большую лоджию, где шум приглушался мягкой обивкой стен и ковровых покрытий, на уютных диванах зависала многочисленная компания Ясны и Бизона.
Так, Лара впервые обрела и близкую душу, и собственную Галактику, легко став «своей» в неформальных и околобогемных кругах, куда ввела ее подруга. Продвинутые альтернативщики, в отличие от бывших отстойных одноклассников и недалеко от них ушедших однокурсников, гордились знакомством с дочкой Бесноватой Марфы!
Одинокое книжное домоседство было забыто. А вместе с ним и романтические утопии. Лара решила, что куда престижнее быть циничной, брутальной и ни в коем случае не влюбляться.
Жизнь превратилась в вереницу рок-концертов и авантюрных вылазок, пропахших пивом, марихуаной и кожаными куртками. Ночные поездки на рычащем байке, вцепившись в чей-то крепкий торс. Песни под гитару у костра. Вкус плохо прожаренного мяса. Жаркие поцелуи случайных парней, а порой и девчонок. Кураж!
Раскрепощенная, дерзкая, эпатажная, Лара нравилась самой себе и была убеждена, что живет круто.
