Страница 5 из 9
– Так давайте примем его.
И повернувшись к лакею, Антуан де Горн приказал привести посетителя.
– Подождите, Фирмен, – сказала маркиза…
– Кто бы это не был, – продолжила она, обращаясь к графу, – и что бы его ни побуждало к этому поступку, мое присутствие здесь, без сомнения, его стеснит. Пусть лучше он меня не видит.
– Но…
– Будьте спокойны! Я его буду видеть и буду слышать, что он скажет. Смотрите… мне здесь будет превосходно видно и слышно.
Сказав это, маркиза де Парабер села на еще не заправленную постель графа и затянула занавески, высунув только свое обворожительное личико.
Граф улыбнулся.
– Прекрасно, моя дорогая! – сказал он. – Оставайтесь там, хотя я, очень сожалею, что из-за какого-то незнакомца, не могу присоединиться к вам.
Она покачала головой.
– Не время шутить, – сказала она. – Может быть, у этого незнакомца добрые намерения.
– Я не спорю. Вы готовы маркиза?
– уже целый час!
– Фирмен, введите этого господина.
Его внешность, как мы сказали, говорила не в его пользу. Его одежда, манеры и лицо вызывали доверия. Но он хорошо это понимал, и нисколько не удивился, когда на его почтительный поклон, граф де Горн едва заметно кивнул головой и холодно спросил его, показывая его записку.
– Это вы написали?
– Я, господин граф, – отвечал ле Борньо.
– Кто вы? Как вас зовут?..
– Меня зовут ле Борньо. Я – агент полиции.
– Что?!..
Отвращение, выразившееся в восклицании графа, когда он узнал о профессии своего посетителя, также нисколько не огорчило ле Борньо.
– Разве я не, предупредил вас, что я ничтожный и покорный?
– Да!.. – возразил де Горн, – но «ничтожный и покорный» не значит низкий и подлый!.. Это отвратительная профессия – быть агентом полиции. Ни один честный человек не согласится стать полицейским добровольно!
– Вы рассуждаете, совершенно правильно, господин граф. «Ни один честный человек», в особенности, в наше время, с господином д‘Аржансоном во главе. Как чиновник, господин д‘Аржансон очень способный, но нравственно – это дурной человек, и полиция ошибается, предполагая, что она состоит из честных людей. Но я осмелюсь заметить, что исключения есть всегда и везде, а, следовательно, нечего удивляться, если среди полицейских встретишь честного человека, в особенности если этот человек докажет вам, что он проник в эти ряды для достижения иной, дорогой для него цели!..
Выражения, с помощью которых объяснялся ле Борньо, начали сглаживать неприятное впечатление, которое он произвел на графа де Горна, а последние слова агента полиции решительным образом изменили это отношение.
– Объяснитесь, – возразил он не так сухо как раньше. – Согласно вашим словам я могу предположить, что я играю какую-то роль в вашем решении поступить в полицию?
– И вы не ошибаетесь, господин граф, потому что ради вас… только ради вас я, по рекомендации господина д‘Аржансона, стал осведомителем, или личным соглядатаем его преосвященства аббата Дюбуа, первого министра его королевского высочества, монсеньора регента.
– По рекомендации д‘Аржансона вы были соглядатаем!.. заслуженным осведомителем у начальника полиции, прежде чем перейти к Дюбуа?
Насмешливая улыбка пробежала по губам ле Борньо.
– Господин д‘Аржансон никогда не был со мной знаком.
– Как это?
– Разъяснение деталей, которые, признаюсь, могут показаться господин графу необыкновенным, могут повлечь за собой необходимость объяснять бесчисленные подробности, которые я не могу раскрывать. Поэтому прошу вас довольствоваться только тем, что вы узнали, что я принадлежу к числу тех людей, которые не отступают от своих планов, несмотря ни на какие препятствия. Хотя господин д‘Аржансон необыкновенно способный, как чиновник, но как человек, он имеет много слабых сторон, которыми ловкий человек легко может воспользоваться.
– Соглядатай – шпион, с фантазией, – и с ловкостью – вы поступили на службу к аббату Дюбуа. И что дальше?
– Вы не догадываетесь, господин граф?
– Нет.
– Это очень просто!.. У вас есть влиятельные и сильные враги, господин граф, не правда ли? Монсеньор герцог Орлеанский и аббат Дюбуа. Вы нажили себе двух сильных врагов… Хотите, я вам скажу почему?..
– Нет! Это совершенно излишнее, – быстро возразил Антуан де Горн, украдкой взглянув на постель. – Я знаю… регент и министр меня ненавидят… и у них, может быть, есть на то свои причины!.. Но, наконец, как они хотят выразить свою ненависть?
– Что касается регента, я не знаю, и, по правде сказать, зная его вспыльчивый и великодушный характер, я не думаю, чтобы вы могли с ним поссориться! Но с аббатом Дюбуа другое дело! Аббат питает к вам глубокую ненависть! Ненависть священника – неумолимая ненависть: если регент охотно забывает, аббат помнит… Он помнит, чтобы за зло воздавать злом. – Он ранит того, кто его тронет!.. Убивает – кто его ранит… если может!
– Да, если может!.. Но как бы ни была велика ненависть такого человека, что может он сделать против людей… моего положения?
– Он может сделать все… что он захочет, будьте уверены.
– Короче, – вам, шпиону аббата Дюбуа, было поручено…
– Ни минуты не терять вас из виду, и три раза в неделю предоставлять ему отчет о ваших поступках.
– Да!.. И вы ему давали отчет?
– Без сомнения.
– И какой вывод он из этого сделал, чтобы навредить мне?
– Никакой! Вот потому-то он меня сегодня и прогнал, поскольку решил, что напрасно теряет деньги, не получив от меня никакой информации.
– Зачем же вы пришли ко мне, когда он вас прогнал.
– Очень просто. С тех пор, как мне поручили за вами наблюдать, ваши враги ни к чему не могли придраться. Но я уверен, что все было бы иначе, если бы шпионом аббата. Дюбуа был кто-нибудь другой!
– Почему?
– Я вам уже объяснил в записке почему. Потому что я покорный и преданный друг ваш, господин граф, и я был бы в отчаянии, если бы с вами приключилось какое-нибудь несчастье из-за меня. Так как я оставил службу у аббата Дюбуа, то он наверно заменит меня другим шпионом. Поэтому, имея это основательное предположение, я и пришел сказать вам: «Вы, знатный вельможа граф де Горн, честный человек, которого ни в чем не может упрекнуть даже его совесть, думаете, что вам нечего опасаться?» Вы ошибаетесь, вы сильно ошибаетесь. Во Франции, в эту минуту, власть принадлежит,.. вы знаете кому?.. Благородство и честность не могут быть гарантией для уважения и безопасности. Аббат Дюбуа, первый министр регента, смертельно вас ненавидит. Остерегайтесь аббата Дюбуа! Если бы даже пришлось уехать, удалиться от непреодолимой опасности – не трусость… изо всех сил избегайте ударов вашего врага! Я уже все сказал, господин граф…
Ле Борньо замолчал.
– Благодарю вас за ваши советы, мой милый, – гордо сказал граф де Горн. – Сколько они стоят? Десять… пятнадцать… двадцать луи?.. Говорите. Любой труд заслуживает вознаграждения, я не буду с вами торговаться.
Сказав это, граф взял с камина кошелек и открыл его.
– Вы мне не должны ни копейки, граф, – бесстрастно сказал ле Борньо.
– Как ни копейки! Вы смеетесь надо мной! Вы хотели оказать мне услугу, я согласен… Но я не согласен принимать услуги даром!
– Но вам придется оставить себе свое золото, потому что я ничего не возьму!
– Что!?
– Антуан!
Маркиза де Парабер вдруг вышла из своей засады и, вмешавшись в разговор, подошла к Антуану де Горну, бросившему негодующий взгляд на ничтожного человека-осведомителя – осмелившегося сделать ему одолжение.
Граф был удивлен и поражен появлением маркизы. Ле Борньо, напротив, совсем удивился, и даже выразил как будто видимое удовлетворение.
Неужели ле Борньо не заметил взгляд, который недавно Антуан де Горн украдкой бросил на постель? Заметил он кого-то за занавесками, и догадался, кто это был!
В то время как граф наморщил брови, увидав маркизу, ле Борньо, улыбаясь, уже низко кланялся красивой даме.
Бросив на графа повелительный и в тоже время умоляющий взгляд, она повернулась к ле Борньо:
– Я – маркиза де Парабер, – сказала она.
– Я имею честь знать лучшего друга графа де Горна, – сказал ле Борньо, опять низко кланяясь.
– Поскольку вы меня знаете, вам не покажется странным, что меня интересует всё касающееся графа де Горна.
– Напротив, маркиза, ваше равнодушие показалось бы мне не только странным, но даже предосудительным.
Антуан де Горн прикусил губы. Ответ агента, судившего о поведении маркизы, ему показался необыкновенно дерзким. Он хотел было вмешаться.
– Хорошо, милостивый государь, – возразила маркиза, снова жестом удерживая графа и обращаясь к ле Борньо, – так как вы не сомневаетесь в моем участии, то, я надеюсь, вы не откажетесь ответить на вопросы, которые я задам по поводу вашего посещения?
– Спрашивайте, сударыня, я постараюсь ответить вам ясно и четко.
– Я верю в вашу искренность, милостивый государь, я верю инстинктивно… а инстинкт редко обманывает женщин – вы из симпатии только пришли сказать графу де Горну: «вы в опасности, берегитесь!..» Но какое бы ни было хорошее чувство, оно, как и самое дурное, имеет свою причину. Откуда исходит чувство, которое вы испытываете к графу де Горну? Вы недавно были агентом аббата Дюбуа, как и почему вы стали теперь нашим другом? Объясните нам.
– Боже мой, сударыня, – сказал он растроганно, – я в отчаянии, что не могу ответить на первый ваш вопрос!
– Почему?
– Потому что я просто не могу… Очень просто!.. Потому что причины моей симпатии к графу, как бы они не были похвальны, для его же пользы уверяю вас, не должны быть известны ни графу… ни вам! Но, сударыня, если вы верите, что, сказав графу «вам угрожает опасность, берегитесь» я преследовал только одну цель – предостеречь его для сохранения его свободы… его счастья… его жизни наконец… почему же вы верите сообщению, и не хотите верить человеку доставившему это сообщение? Неужели мое низкое положение и моя внешность… служат причиной ваших сомнений. Вы ведь знаете басню, в которой говорится, что крыса освободила льва-узника? Доказательством честности моих намерений может быть мой отказ от вознаграждения графа. Наконец… почему я друг… преданный друг графа де Горна, а, следовательно, и ваш, сударыня, – это моя тайна. Тайна, которой я не стыжусь, а напротив – буду в отчаянии, если она будет открыта! Поэтому позвольте вам изъявить мое почтение и тысячу раз извиниться, что желание быть вам полезным, я доставил вам несколько неприятных минут своим посещением… 6
Поклонившись, ле Борньо направился к двери.
Граф де Горн и маркиза де Парабер обменялись взглядами.
– Разве мы больше не увидимся? – сказал граф.
– Не думаю, – возразил ле Борньо, – вы больше не нуждаетесь в моих услугах, к тому же я не принадлежу вашему обществу, – прибавил он с едва заметной усмешкой. – Очень может быть, что мы никогда не увидимся!
– Если вы не желаете ничего принять от графа де Горна, я надеюсь, вы не откажетесь взять у меня на память эту безделушку, – сказала маркиза де Парабер, быстро вставая и подходя к агенту полиции.
Это было милое кольцо с сапфиром, которое она сняла с руки.
Ле Борньо, не колеблясь, взял кольцо и положил его в карман.
– Маркиза, вы самая благородная женщина во Франции, – сказал он, еще раз кланяясь маркизе де Парабер, – вы – так же благородны, как умны и прекрасны! От всего сердца благодарю вас за ваш подарок.
И он вышел.
***
***
***
«Граф.
У вас влиятельные и сильные враги. Чтоб устранить зло, которое они планируют против вас совершить, соблаговолите – выслушать советы ничтожного и преданного друга. Он ждет вашего решения».
Дом на набережной Театен
Дом, в котором жил Жак Фойоль и аббат Морин, на набережной Театен, рядом с особняком графа де Горна, был не очень большой, но очень удобный и уютный.
Он был трехэтажный.
На нижнем этаже справа, были столовая и кухня, слева – гостиная, а за ней комнатка служанки.
На втором, разделенном коридором, были две спальни: одна Жака, а другая его матери Женевьевы Фойоль.
На третьем – напротив мастерской Жака, были комнаты аббата; эти комнаты были крохотными, но аббату это нравилось. Когда, пять лет тому назад, он поселился в этом доме со своими друзьями, Жаком Фойолем и его матерью, они хотели отдать аббату весь второй этаж. Женевьева из гостиной на нижнем этаже хотела сделать свою спальню, а Жак мог спать наверху, рядом со своей мастерской. Но аббат знал, что мать и сын не могут жить так далеко друг от друга. Мать беспокоилась бы ночью о сыне, а сын, найдя вечером мать не совсем здоровой, несколько раз ночью приходил бы вниз посмотреть, спокойно ли она спит.
– Я буду жить наверху, или я не останусь в этом доме.
Мать и сын вынуждены были согласиться с таким решением.
Расскажем в нескольких словах, какие отношения были между этими тремя людьми, и как сформировались эти отношения.
Это случилось в 1699 году, – уже двадцать лет прошло с тех пор, как в октябре 1679 года аббат Морин познакомился с Женевьевой Фойоль и её сыном Жаком.
Это было вечером, около шести часов. Аббат Морин возвращался с урока и был уже в нескольких шагах от своего дома, на улице Серизе, как вдруг около особняка Ледигиер он встретил плачущую женщину.
Конечно, аббату не было никакого дела до того, куда шла эта женщина. Но он не мог, даже обязан был спросить, о чем она плачет, чтоб помочь ее горю.
