Страница 4 из 9
– Я направлюсь на набережную Театен, в особняк графа де Горна. Ты знаешь, где это?
– Да, рядом с домом твоих друзей, Жака Фойоля и аббата Морина.
Ле Борньо улыбнулся.
– Рядом с домом моих друзей, – повторил он. – После встречи у графа де Горна мне хочется зайти к моим друзьям… Но для этого, ты понимаешь?..
– Поняла.
– Ну?
– Говорю тебе, я поняла! Не беспокойся! Когда ты выйдешь, прикажи только Патопону и Тет де Мутону ждать тебя где-нибудь с носилками… Все будет готово.
Ле Борньо выпустил яблоко, которое он делал вид что рассматривает и пожал руку высокой брюнетке.
– Действительно, ты также умна, как и хороша, Жанетон! Если бы мы были в укромном месте, я бы тебя расцеловал за твои труды!
– Это можно будущей ночью, у меня.
– Будущей, ночью, не рассчитывай, моя дорогая! У меня есть работа на всю ночь!..
– Опять! И где?
– Я тебе расскажу сегодня вечером за ужином. А теперь спрячь эти безделушки, они мне мешают. Если которая-нибудь из них тебе понравится, я тебе ее дарю, слышишь? Безделушки, стесняющие ле Борньо, были золотой нож его преосвященства первого министра и прелестные золотые часы его секретаря, де Кудрея.
Обе вещи, как бы по волшебству исчезли в бесконечных карманах высокой брюнетки.
– Когда вам будет угодно сегодня отужинать?
Перед ле Борньо остановились носилки.
– В семь часов, у тебя, Жанетон! – сказал он тихо и громко добавил, садясь в носилки.
– Слишком, дорого, моя милая слишком дорого!
Ле Борньо, опасаясь нескромных глаз и ушей, указал носильщикам направление, по которому они должны были идти, но когда они прошли несколько шагов, он выглянул и сменил направление. Отправляясь с площади Пале-Рояль в половине первого, ле Борньо был на набережной Театен, перед особняком графа де Горна, ровно в час, – люди, исполнявшие должность животных, ходили быстро.
Ле Борньо не сомневался, что это было не лучшее время, чтобы видеть графа. Хотя он скрыл от Дюбуа часть поступков молодого немецкого принца, за которым ему поручено было наблюдать, но все-таки он сказал верно, что граф обычно гулял после завтрака.
Картуш. Гравюра XVIII века. Автор неизвестен
Когда необходимо видеть какую-нибудь личность, не обращая ни на что внимания, решаются, может быть, на бесполезную попытку. Но ле Борньо в этом случае надеялся на свою звезду, которая с некоторых пор была к нему очень благосклонна. Может быть граф еще не ушел.
Быстро переговорив быстро, с Потопоном и Тет де Мутоном, удалившимися вместе с носилками, ле Борньо вошел в особняк и, обращаясь к привратнику, спросил его:
– Дома ли граф де Горн и можно его видеть?
Привратник, великан, метр восемьдесят, молча смотрел на маленького кривого человека, чисто, но скромно одетого, который, вероятно, наивно полагал, что достаточно явиться в дом знатного лица, чтобы тотчас же быть принятым.
Но вот в глазах маленького человечка блеснула молния и невольно заставила великана вздрогнуть.
– Вы не слыхали, мой друг? – хрипящим голосом сказал ле Борньо. – Я вас спросил: «дома ли граф де Горн и можно ли его видеть?»
– Граф де Горн у себя, – отвечал привратник, – но…
– Судя по моей внешности, вы думаете, что он не хочет меня принять, не правда ли? Вы ошибаетесь. Передайте это графу, и вы увидите, что не всегда можно судить о людях по внешности!
Он подал привратнику сложенную и запечатанную записку, содержавшую несколько слов, которые ле Борньо, на всякий случай, набросал во время своего путешествия с площади Пале-Рояль на набережную Театен.
Раздавленный тоном маленького человечка, великан взял записку и позвал лакея, появившегося на лестнице, передал ему записку для графа.
Не прошло и пяти минут, как лакей вернулся и обратился к ле Борньо:
– Не угодно ли вам проследовать за мной, граф вас ждет.
Давайте немного опередим ле Борньо и сперва познакомимся с интереснейшей личностью из этой истории – с графом Антуаном де Горном и с женщиной, одной из тех, кто запятнан вечным презрением из-за своих бесчисленных падений, но несмотря на это, сумела доказать, что как бы человек не был порочен, он может подняться, услыхав голос сердца. Это была: Мари-Модлен де Коскайр де ля Вьевиль де Кермориаль, маркиза де Парабер.
Громкое имя для недостойной личности.
Но так как во Франции особенно во времена монархии имя знатных вельмож и знатных дам удерживало их от падения, так во время регентства и во время царствования Людовика XV, напротив, вся знать старалась и, казалось, хотела перещеголять друг друга своими пороками – развратом. В особенности регентство стало роковой эпохой для подвигов начальника воров. Филипп Орлеанский, человек безнравственный и бесчестный, во главе страны!.. Филипп Орлеанский – регент Франции!.. Дюбуа, аббат Дюбуа – первый министр!.. «Так было написано!» – как говорят мусульмане. Двор погрузился в пороки, а город в беззаконие.
Граф де Горн, вопреки своим привычкам, был дома. Маркиза де Парабер, узнав от посыльных, что ее любовник не придет к ней, бросилась к нему и в двенадцать часов уже была на набережной Театен. Она его любила, как уверяла своих друзей, – «больше, чем она когда-либо любила… того, кого она любила больше всех».
Эту оценку трудно правильно оценить, потому, что, когда маркиза де Парабер стала любовницей графа де Горна, ей было тридцать лет и, если верить скандальной хронике, у неё к этому времени было столько же тайных связей.
Граф любил маркизу страстно, как двадцатидвухлетний молодой человек может любить тридцатилетнюю женщину, которая кроме красоты, обладала грацией, умом и изяществом. Как человек, который, несмотря на свою молодость, уже успел многое пережить, и жаждал наслаждений, в которых ему так долго отказывали.
Любовь – искусный доктор. Не прошло четверти часа, как приехала маркиза де Парабер, и мигрень, на которую жаловался Антуан де Горн, сразу же прошла.
В то время, как мы проникли в комнату наших героев, они завершали утренний прием пищи. Завтрак был подан в спальне графа. Маркиза сидела рядом с ним.
– Лакомка! – весело сказала она, вытирая ему губы, кончиком тонкой салфетки. – Надеюсь, вы уже успели утолить свой голод?
– Не совсем!.. – возразил он.
– Еще!..
– Я все еще жду твоих поцелуев!
Она улыбнулась. Такой аппетит не извинителен. И она позволила его удовлетворить.
Он держал ее в своих объятиях. Её чудная голова лежала у него на груди.
Вдруг он отстранил ее, встал, подошел к камину и взял календарь.
– Что это такое? – спросила она, следя за ним глазами. – О чем вы думаете?
– Я думаю, что сегодня 20-е сентября, – сообщил он, задумчиво возвращаясь на свое место. – Ровно год тому назад, я убежал из тюрьмы замка де Верт, убив своих сторожей.
– Я рада… что у вас хватило мужества и ловкости вырваться из несправедливого и жестокого заточения!.. На настоящее слишком хорошо, зачем же вспоминать о печальном прошлом?
– Вы правы. Простите меня Мадлен. Рядом с вами я должен думать только об одном. Но вы знаете, это не моя вина… Я не всегда могу совладать с собой. Когда человек сходит с ума в нем навсегда, что-то такое остается.
Действительно, Антуан де Горн шесть месяцев был сумасшедшим и, как он сказал, в нем что-то такое осталось. Посреди разговора он вдруг обрывал себя и начинал говорить о совершенно других вещах. Маркиза де Парабер часто замечала, что из-за пустяков, при каком-нибудь воспоминании, кровь бросалась ему в голову и все путала.
– Что касается сумасшествия, – сказала маркиза, взяв руки своего любовника и смотря на него с нежностью, – я признаю и разделяю только одно… сумасшествие от любви!
Он снова горячо обнял ее.
– Так ты меня любишь, Мадлен! – сказал Антуан де Горн.
– А ты?
– Всей душой!
– Так же, как и я.
– А ты всегда будешь любить меня?
– А ты?
– Всегда, всегда!
– Так же, как и я.
– Дольше, чем всегда, чудная Мадлен!.. Дольше моей жизни я тебя буду любить, даже когда умру!..
– Что касается последнего, как бы я ни желала тебе нравиться, не могу быть такой постоянной, как ты!.. Я не знаю, что будет после смерти, и потому не могу ручаться.
– Отчего? Разве ты не согласна со мной, что когда любящие души оставят земную оболочку, встречаются в ином мире, чтобы снова любить?
– Пусть будет так! Но, ни я, ни ты не жаждем умереть, и желаем встретиться в ином мире, как можно позже, потому что мы счастливы на земле и не будем портить нашего счастья, беспокоясь о будущем!
Она завершила свою речь пламенным поцелуем.
– Гм! – прошептал он, задумчиво покачав головой. – Ты говоришь, что нам не надо заботиться о будущем, Мадлен! На самом деле, для тебя, по крайней мере, никогда не может быть тени беспокойства относительно некоторых требований жизни… Но для меня, к несчастью, все обстоит иначе!
– Некоторые требования жизни?.. Что ты хочешь сказать?
– Ничего! Это касается дел… презренных финансовых дел! Я очень сожалею, что надоел тебе этим разговором.
– Мне не может надоесть то, что интересует тебя. Говори, прошу тебя, Антуан. Какие денежные дела тебя беспокоят?
– Это то, что помешало мне спокойно спать прошлой ночью и отчего у меня сегодня мигрень. Ты знаешь, я приехал в Париж летом, чтобы получить свою часть наследства от моей тетки, принцессы д’Эпине.
– Да, и самую лучшую часть: во-первых, особняк, в котором ты живешь, потом, поместье в Пикардии и наконец, восемьсот или девятьсот тысяч ливров.
– Я тотчас же вступил во владение особняком, – это правда; поместье в Пикардии – леса, луга, ферму, отдадут мне тотчас же, как я захочу. Но денег мне не дали.
– Да!?
– Мне дали только часть денег, но это слишком мало для меня.
– Но у тебя есть поверенный по твоим делам о наследстве?
– Без сомнения! И этот поверенный дал мне только пятьдесят тысяч ливров, которые я у него попросил, потому что у меня не было ни гроша.
– Ну что же?.. Если эти пятьдесят тысяч ливров истрачены, нужно у него взять еще пятьдесят, – вот и все!
– Я так и сделал, а этот болван мне вчера ответил, что он не может давать больше денег до совершенной ликвидации наследства.
Маркиза де Парабер пожала плечами.
– Твой поверенный педант и глупец, – сказала она, – он не понимает, что когда человек твоего положения нуждается в его кошельке, его обязанность предложить его к твоим услугам. Но об этом не стоит огорчаться. Напиши только… как зовут твоего поверенного?
– Господин Фанар.
– Напиши только господин Фанару, чтоб он в двадцать четыре часа прислал то, что ты у него требуешь или ты лишаешь его доверенности. Во всяком случае, если он окажется очень скуп, не печалься, мой друг, я знаю, кто может помочь тебе в этом затруднении.
– Ты знаешь, кто может мне одолжить…
– Пятьдесят… сто… двести тысяч ливров? Не сомневайся! К чему тогда быть знатным и получать больше чем миллионное наследство, если нельзя получить золото, когда оно необходимо! Я сегодня же увижу, опытного в этих, делах, кавалера де Мильна, и рассказу ему о твоем положении и…
Маркиза остановилась.
Кто-то постучался в спальню.
– Что такое? – закричал Антуан де Горн, рассердившись, что прервали его разговор.
Вошел его лакей, Фирмен, и подал на подносе записку ле Борньо.
– Может, это от господина Фанара! – весело сказала маркиза де Парабер. – Он раскаивается в своей ошибке и предупреждает тебя о своем посещении.
Граф распечатал и прочел записку, потом подал ее маркизе.
– Нет, – сказал он, – это не от моего поверенного. Посмотри, что мне пишут, Мадлен.
Она тоже прочла.
Записка содержала следующий текст:
Маркиза де Парабер стала серьезной.
– И что вы решили? – спросила она, взглянув на графа.
– Решайте вы, – возразил он.
– По-моему, нечего колебаться, вам надо принять этого человека.
