9785006413191
ISBN :Возрастное ограничение : 18
Дата обновления : 30.06.2024
Вспоминать – это значит про себя рассказать воображаемой Наталке: как оно там все с ним было. Вот про последнюю недавнюю поездку в Архангельск:
Второго июня был мой семнадцатый день рождения, а уже на следующий день сели мы с барином на пристани в колесный пароход «Гоголь». Он, как всегда, расположился с комфортом в первом классе, а я среди пассажиров третьего класса на самом дне корабля. У него, значит, каюта отдельная, с личным стюардом и с богатыми угощениями. У меня же в трюмной каюте, понятно, людей как соленых огурцов в кадке. Да я все больше на палубе подле его же каюты слоняюсь – вдруг звать начнет по делу, надо быть на стреме. Из интересного на реке в этот раз видел моторную лодку, пробежала мимо нас очень шибко – только мы ее и видели. Вот такие чудеса теперь есть: не только суда под паром, которые как паровоз ходят, но и иной мотор керосиновый для лодок изобретен. Не у нас, конечно, с Европы или с Америки привезена та машина диковинная. Прямо автомобиль речной.
Идем по реке, колесами крутим, да еще вниз – течение нам помогает. Прошли пристань Брусинец, обогнали там знакомый пароходик «Зосиму». Чаек над рекой много видели. Вечер погожий, теплый. Луна полная светит нам дорожку по реке. Берега слева крутые, лесистые, завораживающие. После села Березовая Слободка ширина реки уменьшилась до полуста сажень. Потому места еще красивше стали, берега же местами вырастают как скала. Особенно впечатляет в сумраке, хотя темнеет в эту пору совсем за полночь. Ночи-то белые!
Пароход здесь идет строго фарватером. Вообще, мелей летом много бывает, местами приходится лот или шест спускать – замерять глубину под килем. После полуночи прошли селение Опоки, и я ушел спать вниз. Нашел там куда приткнуться. В одном месте баба пьяная матом ругается, вот с ней никто и не хочет рядом сидеть. Ничего, пусть ругается. Велика невидаль, когда я уставший – пусть хоть в ухо кричит. Правда, в итоге мне тоже это надоело – пришлось ее локтем в бок пихнуть и знаками так показать: мол, в кармане нож, а потому могу и ножом, если что… На мое счастье, она струхнула и скоро успокоилась.
Утром подошли к Устюгу, берега уже шибко ниже пошли. Там большая остановка была после 250 верст пути. Василий сразу же ушел куда-то по своему делу, меня с собой не взял. Потому я по привычке прогулялся в собор и к ризнице, где еще с прошлого раза заприметил резную по дереву картину апостолов и Христа с ними на сюжет тайной вечери. Все на месте. Тут в соборе посетители обычно тянутся к гробницам устюжских чудотворцев Прокопия и Иоана, а мне это ни к чему – потому поднялся живо на колокольню. Там разных колоколов более двух десятков есть, а большой колокол – вообще в тысячу пудов! Звонарь местный про то мне поведал. Виды на город с колокольни, я скажу, завораживают. Люблю я бывать в Устюге том: пристань изрядная, удобная, протяженная, в городе много торговли, а улицы – прямые, длинные и в большей части камнем мощеные. Все по-культурному и богато.
Вечером снова тронулись на пароходе в путь. Через несколько верст в реку Сухону влилась большая река Юг. В этом месте, знаешь, изрядно красиво. Да и далее тоже. Река становится много ширше. Прошли пристани Красавино, затем Приводино. В Красавино-то мы с Василием Ивановичем до того специально как-то ездили на бумагопрядильную и полотняную фабрики. Там Милютины у них оптом много чего скупают для перепродажи.
Через 300 верст от нашей Тотьмы еще большой город – Котлас. Выдающийся город! Отсюда река сильно больше пойдет – Двина! Здесь также много хлебной торговли, включая теперь и милютинские амбары. Видел хитрые приспособления для погрузки хлеба – через клети прямо можно ссыпать зерно в трюмы барж, грузчики, получается, не нужны более. Далее еще была большая река Вычегда. Чем ниже по течению, тем река все более и более становится полноводной, а ширины аж до версты – не то что наша Сухона или Шексна.
Ну, моя жизнь в третьем классе тебе, Наталка, наверное, не шибко-то интересна будет. Народу там много, тесно, накурено. Сам-то я некурящий. Баловство это, только кашель дразнить. Когда люди в каюте не спят – многие чаевничают или читают. Ну, это те, что городские и грамотные. Когда со многими познакомишься, то можно тоже у них выпросить что-нибудь почитать. Но для того сперва нужно долго погутарить. Иначе никак. Если вдруг находится среди пассажиров гармонист – он тогда играет, конечно, другие же как могут пляшут. Всем весело, про тесноту да про другие неурядицы люди и не вспоминают тогда. Я-то сам не шибко танцевать приучен, но если песни затянут наши задушевные – оно, конечно, подпеваю.
На одной пристани видел табор цыган. Куда без них… Откуда этот народ? Перекати-поле. Говорят, с заморской Индии. Читал я про путешествие тверского купца Афанасия Никитина – вроде там ничего про них не было сказано…
На пристани Черевко всегда можно видеть готовых к отправке в ящиках больших поросят. Таких, что пудов по десять… Их только в этих местах ростют. Интересно, это порода такая или для того особая кормежка требуется? Надо будет Василия спытать. Он, если сам знает такое, то доволен будет меня поучить-то. Ну, а коли и сам не знает – просто выматерит. Но это мат добрый, без истерики.
На 375-й версте от Устюга идет впадение другой большой реки Ваги. У меня всегда с собой в дороге список с речной лоции имеется – потому весь путь я сравниваю то, что вижу, по нему. А многое вообще теперь на память знаю. Потому для пассажиров третьего класса я тоже, как и гармонисты, человек нужный – все знают про мою лоцию и потому идут с вопросами, что да где… На Двине в тех местах тоже шибко много мелей и островов, потому пароход обычно идет здесь медленно, матросы измеряют фарватер шестами с обоих бортов. Как только весь шест не уходит под воду – смотрим мели. Если сядем, потом самим без помощи не сойти.
На Сухони нашей от Тотьмы до Вологды это вообще беда. Бывает, летом в жаркий период вся навигация пароходная встает. А бывает так, что и до самой следующей весны некоторые пароходы, застрявшие на мелях, кукуют. Это вообще для них стремно. Вот недавно один застрявший пароход большой при ледоходе на Сухони побило льдом до того, что через день его и затопило. Главное тут – не прозевать начало ледяной сдвижки, чтобы вовремя потом отойти в безопасное место на реке и пропустить ледяной вал с торосами мимо. Когда же потом по реке одна шуга пойдет – считай, что спаслись. Бывает, в начале апреля та шуга еще идет вовсю, а первый пароход с Вологды уже навигацию начал. Но та упомянутая с пароходом авария, к счастью, не с нашей компанией приключилась. Василий наш бы такого ни в жизнь не допустил, хотя одно его судно тоже разок всю зиму в реке в ледяном плену куковало.
Значит, в Архангельске мы были 7 июня с утра. А выходили в поход, как я сказал, на следующий день после моего дня рождения – значит, 3-го. Всего в пути прошли 925 верст. В Архангельск теперь довелось сходить уже в третий раз. Город, из тех, что видели по пути, самый большой, много каменных зданий. Среди них даже в три этажа не редкость. Вся река напротив города – в пароходах, встретили там и пару своих, милютинских.
Василий ходил к ним на поверку, опять меня с собой не взял. Капитаны, значит, опять его в стельку пьяным напоили. Мне от хозяина были другие поручения – разнес письма по разным конторам, забрал от них в обратный путь счета и прочие бумаги. Те, что не были запечатаны, бегло просмотрел: неплохо у Милютиных торговля здесь идет. Но все больше их стал интересовать товар заморский, галантерейный. А я вот бы на месте моих благодетелей подумал, чтобы рыбой начать промышлять. Она здесь шибко дешева, можно сказать, даром отдают. А отвези ее в ту же Тотьму, то там цены уже вдесятеро будут выше: сколько здесь пуд стоит, то там за такие деньги продашь всего-то пять фунтов. Цены наши тотемские можно сбить на раз. А сохранение товара – если мы масло возим, то рыбу-то и подавно. Ну, может, определенная часть и попортится, но все равно прибыль все расходы с гаком покроет.
На пристани архангельской увидел в этот раз знакомый уже мне пароходик «Вера». На нем мы в прошлом годе и ходили с паломниками на Соловки. Тут все таким образом устроено: если тебе в монастырь дорога, то сначала кучкуешься с богомольцами на Соловецком подворье. Коли лето, как сейчас, то народу всегда уйма будет. До двух недель можно сидеть и ждать очереди на корабль до монастыря соловецкого. Иногда, правда, приходит сразу два или три парохода, и тогда большая часть уплывает на них. Мы с барином плавали на Соловки уже в осень, потому желающих было меньше, и потом для таких, как Василий Милютин, вообще нет понятия «очередь». Он тут, почитай, какой-никакой, но хозяин. Может и на собственном пароходе в инспекции ходить, но считает, что это расточительно. У той нашей поездки были свои тяготы – потрепало нас в море тогда штормом нещадно… Мне-то ничего, а хозяина всего вывернуло от морской болезни. Он потом спрашивал меня: «Почему тебя-то качка не берет? Ты же не моряк!» – «Так я же Ропак! Это по-поморски „торос ледяной“ означает! Моя фамилия от этих самых поморов и идет, я точно знаю. Потому, значит, предки мои за свои века столько бурь пережили, что теперь никакая морская болезнь нам, Ропакам, еще долго не страшна!»
Честно говоря, я не того тогда боялся, что качка, а то, что «Вера» эта наша посудина хлипкая была, хоть и железный корпус, а размер совсем не впечатляющий. Корабль запросто могло волной вынести на скалы, так мне казалось тогда. Валы набегавших волн поднимались такие высокие, что суденышко падало меж них с полной потерей горизонта вокруг себя. Внизу в трюме на женщин особенно страшно было смотреть, загадили все места. У всех глаза отчаянные, можно сказать, на мокром месте, и только шепотом у бога спасения просят.
Море бушует, берегов ни в одну сторону не видать! Ветер холодный, промозглый. Вдали наблюдали плавающие льды. А потом пришел еще и туман глубокий. Идти в туман пароходу никак невозможно, потому заякорялись. На якоре в волну вообще жуткое дело, того и гляди что судно на борт положит. А я чем дальше, тем веселее, хожу по судну и только всех подбадриваю. Капитан парохода увидел это и велел мне помогать команде. Вот тут я вообще загордился. Здоровые мужики, как и бабы, все в трюме попадали, а меня их спасать призвали.
В итоге так и шли: то туман, то мели, то качка великая… 350 верст прошли от Архангельска за сутки с гаком. Монастырем, когда его увидели вдали за мысом, я прям залюбовался. Стены белые каменные, башни круглые, храмы писаные, колокольня – лепота! Так в старину, кажется, говаривали.
Пока мы были на острове, я жил вместе с барином в отдельном помещении в каменной трехэтажной гостинице «Преображенская». Он там подолгу молил свое покаяние, а я опять шнырял где надо и где не надо. Соборы обойти – это понятно, на колокольню двухъярусную влезть к колоколам опять же прицениться (большой на нижнем ярусе в 1140 пудов и еще несколько по 300—500 пудов, малых вообще не сосчитал). В Преображенском, самом старом соборе картины были: «Христос на Голгофе», «Укрощение бури» и еще какие-то. Хороши! Другие соборы: Троицкий и Успенский – не такие старые, но даже сами-то покрасивше первого будут.
Запомнились еще пробоины в стенах крепостных и на церквях от ядер англицких. Это когда давно война с турком на Черном море была, то англичане со своей эскадрой приходили экспедицией к Архангельску и к Соловкам. От монастырских провианту требовали. А им монахи кукиш показали, да еще и сами по кораблю стрельнули. Вот те со злобы и постреляли много ядер в стены. Стены толщины громадной, даже не скажу сколько сажень – им те выстрелы как дробины по валунам.
Местные говорили, что англичане тогда на соседнем Заицком острове поживились-таки стадом баранов, а вот одинокий козел от них нагло скрылся – где, непонятно: остров маленький, безлесный. Искали его вороги долго, но так и не нашли. Ну а как уплыли их пароходы, он возьми и возвернись. Монахи на то его чуть ли не святым объявили, в забой не пустили. Зато все паломники, пока козел жив был, обязательно его навещали и мзду монахам оставляли за то.
Еще я много ходил в тот раз по окрестностям большого острова Соловецкого – на озера, коих немало и меж которыми монахи каналы проделали. Добирался пешком и до ближних скитов монашеских, на дачу там игуменскую забрел случайно однажды. Запомнился крутой подъем на Секерину гору, вид с нее сногсшибательный. Знали монахи, где себе райский терем соорудить! Прямо зависть за их там житие на том месте брала. Ощущение, что стоишь на облаке небесном и всю землю внизу наблюдаешь.
Питались мы в монастыре с Василием по-разному: то с братией в трапезной зале, то сами с самоваром сиживали в гостинице. Пробовал я там рыбу очень нежную, треска зовется – вкуснота необыкновенная! Жирная, прямо тает во рту. Смешаешь ее с клюквой да морошкой – объедение! Этих ягод в лесу да еще грибов в то время было – хоть косой коси. Никак не унесть.
Вернулись мы потом в Архангельск все на той же «Вере», но уже без шторма, без туманов и без приключений. Потому быстро. Теперь вот все это вспомнилось. Хорошая была та поездка, душевная. И Василий мой свои богоугодные дела справил. Он всю поездку тогда от Тотьмы и до обратного возвращения горькую не пил, а потому был вполне вменяем и даже сильно к себе меня располагал по дружбе. Иногда он очень даже хороший человек.
Сейчас вот не так было в последней поездке. И на пароходе хозяин много пил и куражился, а потом и в самом Архангельске на неделю целую уходил в запой. Тут куда ни кинь – все купцы, его партнеры. А для них тоже повод – Милютина «по чину» принять, чтобы обиды на архангельское гостеприимство не имел. Наконец, уже в середине июля возвратились мы благополучно в Тотьму с пересадкой в городе Котласе. Времени это заняло почти неделю.
Основная моя работа в дороге – следить за пьяным барином: чтобы за борт не свалился и чтобы не скандалил с такими же благородными пассажирами, как и он сам. Других дел и поручений в поездках моих немного – все больше стандартные обязанности денщика-ординарца: сюртук да рубахи держать в порядке, сапоги начистить. Иное дело в самой Тотьме, когда мы в конторе пароходства. Здесь без меня уже никак. Сколько бы хозяин ни был в запоях или в отъездах – я там ключевая для всех фигура: пока капитанам и приказчикам не дам своего благословления от имени Василия Ивановича Милютина – все будет заторможено. А чтобы разобраться в его коммерции, тут надо было поднатореть по делопроизводству немало. За эту работу мне хозяин теперь и платит больше, чем приказчикам. Только они, слава богу, того не знают и считают меня чем-то наподобие телеграфа, который лишь механически связывает их с временно отсутствующим директором-распорядителем. А ведь на самом-то деле я и есть временно и безупречно исполняющий обязанности управляющего! Решения по пароходам, складам, ремонтам – все решительно на мне. А для того надо знать хорошенько, что, да как, да и по сколько. Давеча усмотрел, что баржа одна перед отплытием негодная совсем была. Вроде и не мое это дело, но отпусти ее так, как была, – потом Василию забота великая выйдет. Вот от имени барина я все текущие поездки и перестроил – нормально вышло: ни простоев, ни задержек, ни убытков особых. Выкрутились… Слышал как-то, матросы наши меж собой говорили: «А молодой наш Иван Васильевич-то (то бишь обо мне) – не сынок ли на самом деле господина управляющего? Глядишь, через годик-другой он его тут и заменит совсем!»
Подстава
Может быть, все так и сбылось бы со временем. Однако тотемская эпопея для Ивана скоро драматично закончилась. Причиной тому, с одной стороны, была определенная черная зависть некоторых ущемленных в правах приказчиков, недовольных тем, что реальным поверенным в делах Сухоно-Двинского пароходства с молчаливого благословения хозяина фактически стал его посыльный мальчишка, а с другой стороны – сыграла свою роль все возрастающая маниакальная подозрительность самого Василия Милютина, который после каждой длительной попойки все чаще приходил в психически неуравновешенное состояние и начинал терять контроль над собой.
Случилось так, что Иван как-то в городе на молодежной воскресной гулянке в августе 1909 года близко познакомился с одним молодым ссыльным, вятским парнем. Звали того Славкой Скрябиным, был он недоучившимся в Казани реалистом, а лет ему было несильно больше, чем Ивану, – видимо, девятнадцать. Славка этот только что по этапу из Вологды с неимоверным трудом добрался к ним на поселение, фактически без гроша в кармане, голодный, но смотрящий на свою жизнь и дела будущей революции с невообразимым оптимизмом. Иван, проникшийся к его личности и жизненным затруднениям, сначала временно гостеприимно приютил у себя на квартире (к счастью, барин в это время уезжал в Череповец), а потом, когда тому от казны все же выдали один рубль пособия, помог за полтину снять угол у одной знакомой старухи.
Как поднадзорный, Славка не имел прав по отлучке из Тотьмы, ему также была запрещена любая казенная работа, включая учительство (даже частные уроки). Иных доходов, кроме казенного рублевого пособия, у нового, сильно нуждающегося приятеля в перспективе не предвиделось. Семья его хоть и была мещанского сословия, но «вспомогания» от нее ждать не приходилось уже по идейным соображениям.
Иван, видя, что новый знакомец хоть и шибко по натуре своей культурный, но притом явно «придурковатый» по части революционного энтузиазма, сам за себя в бытовом плане постоять не может, стал обдумывать план, как того пристроить на работу к себе в пароходство, хотя бы кем. Ведь даже если питаться только купленной на пристани мелкой рыбешкой, то эти ельцы сейчас идут по 7 копеек фунт (а уж о крупной рыбе и говорить нечего – 18 копеек!). Лучше, конечно, самому тогда ее половить в устье Песьей Деньги[3 - Любопытное название у этой речки: Песья Деньга. По легенде, издревле был на ней такой случай: ехал царь Иван Грозный до Тотьмы, да карета его застряла посреди речки. Местные крестьяне царя с каретой вынесли на руках на берег. Государь в благодарность достал деньгу и подал своим спасителям. А монета возьми и выскользни у него из рук в речку. «Ну и пес с ней!» – радостно вскричали подданные. Вот с той поры реку эту так и зовут: Песьей Деньгой.]. Там иногда можно пристать к ватаге мужиков и походить с ними по реке с бреднем – глядишь, фунтов на пять доля твоя и выйдет.
Однако пока новоявленный опекун молодого революционера пытался провернуть его трудоустройство на частном торговом поприще у себя в конторе, этот недоумок с упорством, достойным лучшего применения, до того активно окунулся в революционную пропаганду в Тотьме (получив каким-то образом из Вологды большевистскую литературу и распространяя ее в уезде среди, в общем-то, малознакомого ему местного народа), что в полиции того сразу же взяли на карандаш и отписали о нарушениях вологодскому губернатору.
В итоге уже в первых числах октября по предписанию губернатора исправник отправил Славку из Тотьмы подальше в городок Сольвычегодск для дальнейшего отбывания там срока ссылки под надзором полиции[4 - В 1911 году гуманное царское правительство вообще освободит от наказания Славу Скрябина (впоследствии хорошо известного как Вячеслав Молотов), даст ему возможность закончить реальное училище и поступить на учебу на кораблестроительный факультет в Санкт-Петербургский политехнический институт (который им так и не будет закончен опять же по причине полного ухода в такую манящую революционную деятельность).].
Дружба со Славкой, естественно, потом Ивану вышла боком – начинающий революционер и будущий глава советского правительства натурально ненароком подставил своего неравнодушного приятеля-альтруиста. Шум вокруг губернаторской высылки реалиста Скрябина из Тотьмы был невообразимым, особенно когда по доносу от милютинских приказчиков выяснились подробности того, какое значительное соучастие в судьбе опального революционера и даже в попытке устроить того в пароходную компанию Милютиных принял до того верный и надежный Иван. Досрочно вернувшийся после своей отлучки Василий Милютин[5 - Василий Милютин, в отличие от своего брата Андрея, успевшего после отца побыть в Череповце городским головой (1910—1913 гг.) и умершего в 1915 году, проживет долгую жизнь. При советской власти, потеряв все нажитое богатство, он продолжит жить в Череповце, работая по части судоремонтной инженерной специальности. Сталинские репрессии 20-х и 30-х, на удивление, минуют его, но умрет этот человек в полном одиночестве и нищете. Горожане вспомнят о нем из газет в 1935 году, когда тот соберет и передаст в краеведческий музей города уникальные материалы для биографии отца своего И. А. Милютина. В своих комментариях к этим документам Василий Иванович очень тепло отзовется о своем родителе и о дружеской доверительной атмосфере, царившей у них в семье и с нанятыми работниками.] при всем своем нежном отношении к земляку-воспитаннику в буйстве тогда кидался в него граненым стаканом и распекал матерно так, что гуляющая под окнами их дома публика шарахалась на другую сторону улицы.
Назавтра уже Иван собирал свои пожитки и с обиженными слезами на глазах торопился на пристань, дабы успеть на проходящий пароход…
P. S. Ивану так больше и не доведется в своей жизни встретиться со своим первым работодателем и деловым наставником. Возможно, в 20-х или 30-х годах он случайно и встречал на улицах города отдаленно знакомого ему старика, но мог при этом просто не узнать бывшего респектабельного купца и фабриканта.
Рукопись Степана, 1907—1909 гг.
Ниже автором частично использованы материалы из дневника тотемского крестьянина Замораева А. А.
Тем временем недалеко от деревушки Сельцо в уже упомянутом Иваном селении Погорел (Погорелка) Чудского прихода по-прежнему жила семья искусного умельца сапожного дела и большого любителя художественной литературы Степана Григорьевича. Как и младшего его сынишку Осипа, а также других сыновей (Михаила и Александра), весь их род, включая и по линии братьев Степана (Петра и Андрея), земляки меж собой почему-то звали чудинами или чудями. Отчасти это было связано с их повседневной близостью с приходом и земской начальной школой в Чуди. А еще жили эти крестьяне на краю деревни, ближе других к погосту, свои земельные наделы получили опять же вокруг него – на месте сожженной в древности деревеньки Пречистое, да и сам их переулок в поселке от той близости к деревне-призраку с незапамятных времен назывался Пречистый. Наконец, вспомогание Чудской церкви дровами ли, строительными работами ли было в деревне от их семейства самое заметное и почитаемое, за что попы всех этих чудей по-своему жаловали и ставили в пример.
Еще представители этой фамилии с благословения батюшки монопольно помогали сельчанам с рытьем могил на кладбище, с расчисткой его от упавших деревьев (а это уже какой-никакой, а стабильный дополнительный заработок в семье). Храмов в то время в Чуди было два: Вознесения Господня – старый, намоленный, деревянный, искусно рубленный еще в середине XVIII века (на месте еще более старинной деревянной церкви, описанной автором в первой части трилогии), но частично полуразвалившийся, заброшенный и потому после революции дружно разобранный крестьянами на дрова[6 - Похожая история была в это время в соседнем большом селе Абаканово, где также помимо каменной церкви 1892 года постройки некоторое время продолжал существовать храм старинной деревянной постройки. Однако ту церковь в лихолетье 20-х годов сгубил пожар. Поэтому относительно Чудского деревянного храма жители волости сочли за благо предусмотрительно разобрать ее на дрова для нужд обеих школ (Абакановской и Чудской).], а также недавно (1893 г.) отстроенный на пожертвования прихожан каменный (Рождества Пресвятой Богородицы) с каменной же высокой колокольней.
В 90-х годах XIX века здесь же, у погоста, была построена приходская школа (представительное двухэтажное каменное здание). Чуть позже при школе усердием земства организовалась небольшая библиотека. Учитель, а потом и сход выбрали к заведованию читальней на общественных началах Степана, отца нашего Осипа. Степан и раньше в Чуди и ее окрестностях считался поборником народного просвещения и ратовал за вычитанные им в книгах новшества. Благодаря немалому сапожному доходу он и сам на дому сумел собрать два десятка книг русской классики (Пушкина, Гоголя, Толстого), на коих учил не только грамоте, но и русской литературе своих детей.
На то, чтобы отдать Степану заведование народной библиотекой, дал свое благословение и новый (назначенный в 1905 году) настоятель церкви Чудского прихода Мирославский Михаил Андреевич. Степан, а до того его отец Григорий стали тому незаменимыми хозяйственными помощниками, причем если в праздники без брата Петра никак не обходилось выпечка просфоры, то другие сыновья Григория вносили свою посильную лепту церкви в виде тяжелого физического труда.
В благодарность батюшка Михаил как мог продвигал в уезде среди своих многочисленных знакомых заказы на сапожные изделия от этой мастеровой семьи, практиковавшей кожевенно-сапожный промысел с незапамятных времен. Да что говорить, он и сам быстро стал активным потребителем для своего семейства Степановых изысканных изделий, равно как и настоятель соседнего Ильинско-Шухтовского прихода Нелазский А. С. Благодаря такой рекламной поддержке сельской «элиты» «бизнес» Степана продержался дольше, чем у многих кустарных мастеров сапожного дела в соседних волостях уезда.
Особо часто сторонние заказы приходили на коты – укороченные женские сапожки, отделанные сверху красным сукном или сафьяном. Конечно, местная юфть-кожа, хорошо пропитанная дегтем, была чрезвычайно долговечной. Но постепенно с открытием железной дороги в Череповец и в уезд стало приходить с юга большое количество сапожных изделий из кож лучшего качества. Востребованность местных кустарных изделий у благородного сословия стала падать.
Однако и здесь Степан нашел выход – освоил сапоги «с моршыной», которые считались особым шиком из-за складок на голенищах. При их изготовлении в кожу требовалось вшивать кольцами круглую веревку. Еще одним новшеством Степана стали сапоги «со скрипом», для чего между подошвой и стелькой делалась подкладка из сухой бересты. Наконец, идя на поводу моды, мастер стал придавать носкам своих сапог не только круглую, но и удлиненную форму.
Тем не менее кустарный промысел в Погорелке и ее окрестностях на «внешнем рынке» год от года сдавал позиции, к 1910 году стал даже пропадать смысл возить кустарные сапожные изделия в соседние города: Белозерск, Череповец, Вологду. Ребятишки-подмастерья, посылаемые отцами для торговли и ремонта обуви, в основном конкурировали только на поле периферийного сельского потребителя с не сильно завышенными требованиями.
В Череповце и его пригородах торговцы-перекупщики к этому времени организовывали массовое изготовление своей продукции по принципу рассеянной мануфактуры. За счет более дешевых оптовых поставок кожи-сырца своим мастерам-сапожникам и оптовой же скупки готового товара им удалось значительно сбить цены, в результате чего многие мастера этого дела в удаленных деревнях вынуждены были отказаться от своего промысла (как это, например, произошло в Сельцах в клане семейства Ропаковых).
Кроме того, скоро стало широко распространяться одно английское изобретение по производству так называемой кирзы на основе пропитки водозадерживающим составом (состав из яичного желтка, парафина и канифоли) брезентовой материи. Этот товар стал особенно экономичен в производстве, и потому еще до начала Первой мировой войны он начал массово вытеснять из обихода обувь из натуральной кожи.
Но вернемся к житию упомянутого крестьянского рода из Погорелки. Казалось бы странным, что при переписи семейств деда Григория и его трех сыновей с внуками, проводившейся в волости еще в ходе крестьянской реформы, к ним не пристала такая понятная сельчанам фамилия-кликуха, как Чудиновы или Чудины. А все благодаря отцу Афанасию, тогдашнему настоятелю церкви в Чуди, который в своих проповедях частенько упоминал геройские события земляков-пращуров за 1611—1613 годы и благодаря которому на месте гибели отряда Матвея Пушмяка в середине XIX века был установлен добротный поклонный крест (уничтоженный при советской власти в 1918 году). Это он настоял, чтобы потомки родов этих былинных героев были записаны в приходских книгах по их сохранившимся в памяти именам: Пушменковы, Зверевы, Севастьяновы, Хрипатовы (при написании последних, правда, глуховатый дьячок непроизвольно допустил-таки ошибочное искажение, потеряв первые буквы, отчего фамилия стала более благозвучной и понятной).
Начав заведовать библиотекой и много общаясь на темы просвещения с приходящим малограмотным людом, а также с настоятелем храма и с часто меняющимися сельскими учителями (жившими на квартире в самой Чуди), Степан со временем по собственной инициативе стал вести собственные дневниковые записи о жизни в деревне и о крестьянских буднях в волости. Он называл этот процесс «писать книжку!». Сначала, чтобы не забыть, он записывал в разлинованные листы тетрадки свои текущие расходы и доходы (по линии сапожного промысла тех и других было немало): что почем на сельских и городских рынках. На основании этих заметок он обдумывал, от чего зависит динамика текущих цен на сырье и товар, изучал, где и у кого цена лучше, как и на что можно обменять товар. Потом в его записях стали появляться краткие упоминания о жизни соседей и односельчан: кто кого когда народил, похоронил, просватал, обвенчал, а также кого из деревенских забрили осенью в рекруты.
Далее у него в записях пошли актуальные пометки об урожае и о датах основных сельскохозяйственных работ: когда запахал, когда, что и где посеял, как завозил на поле навоз, как шел сенокос, потом о жатве, о молотьбе, сборе картофеля, а еще о взаимоотношениях с мельником и даже кто был нанят общественным пастухом, почем ему платили и хорош ли был тот со стадом. Вещи простые, насущные, но никакая память все это в голове не удержит…
Ну и далее в дневниковых записях появилась прочая бытовуха: отелы, убой, покупка-продажа животины (всех телок, баранов и свинок называл обычно по кликухам, если только речь не шла о забое – тут они вписывались без имени), еще в списках документировались важные покупки на ярмарке (посуда, упряжь, ткани… вплоть до пятикопеечных картинок и пряников), конечно, не обошлось в «историях» про болезни и утраты в семье и более дальней родне.
Незаметно для себя Степан стал много писать и о погоде – как без погоды объяснить вынужденные задержки с работами в поле и почему нехорош был в текущем годе урожай. Да и сами цены на рынке сильно менялись от того, какова была погода: засуха или, наоборот, если все заливало дождем. По отношению к погоде он часто в тетрадку вписывал и собственное настроение о ней: «погода заносная, холодная, ветер морозит носы», «погода прелесть, ясная, луна полная», «много грязи на улице, телеги застревают», «не худо бы дождя…», «оводу всюду кишит, не было столько много годов…» или, если все идеально: «погода красовитая».
После прочтения получаемых с запозданием в библиотеку газет или под впечатлением некоторых проповедей мужика иногда надоумливало писать в тетрадке и о важных, по его мнению, государственных событиях. Так, в рукописи засветились даты открытия и разгона Государственных дум, позиционные турецко-балканские войны, то, что Болгария объявила себя независимым королевством, про страшное землетрясение в городе Мессине на Сицилии, про убийство португальского короля с наследником и про то, что минуло четыре года, как в Китае на японской войне погиб доблестный адмирал Макаров. Иногда «писатель» отражал в записях и свое личное отношение к этим и другим событиям. Встречались у него и прямо революционные выражения и негодования: «Подати выжимают… с души подняли от 3-х с полтиной до 4-х рублей!», «Царит полная реакция, срам и позор! Народу не велят собираться в одном месте, требуют под подписку», «В России было много казней в этот год…»
Также усердно фиксировались и менее значительные для страны, но более важные события, происходившие лично со Степаном: «лошадь нездорова», «надысь клали у Николая печку, потом был пьяный», «ходил на суд к земскому начальнику за порубку леса», «носил деньги лесничему за дрова», «ходил на суд в город виновником», «была деревенская сходка», «помогал у церкви на дрова», «в Рождество были в городе на Елке, пришло много детей, весь день ходил трезвой», «начали ездить на дровнях», «из леса еще не вывез два стога сена», «ходили с коробом, ломали рыжики на жаровню», «корм нынче дорогой, а скотина дешева», «возили торговать сапоги, хорошо выручили», «братуха отвез в город десять бревен на продажу, дали 3 рубля», «что с кормами? у всех нет!»
Иногда и в их селе случались свои неординарные события: «Весь день в деревне урядник, стражники, становой и помощник исправника. Составили протокол за убийство Степаниды Прохором. Прохора забрали в тюрьму (туда ему и дорога), а труп убиенной положили на ледник. Нам, соседям, теперь постоянный караул у ледника держать по 12 часов… Караулы эти измучили. Наконец велено было оттаивать Степаниду на печи и хоронить».
Другое: «Говорят, в городе бросился под поезд один проштрафившийся ученик, а в прошлым годе два семинариста вообще застрелились…» Но больше в записях «летописца» можно было прочитать вполне обыденного: «деньги на все расходы от молока», «керосин по 5,5 копейки фунт», «лес горит, дым глаза ест, ветер разносит дым – в полуверсте уже ничего не видать», «зарезали поросенка и свинью», «Чернуха отелилась», «ивовая кора в городе сдается за 30 копеек пуд», «работа в городе хороша теперь: воз камня – полтина, работа чернорабочим за 12 часов – 70 копеек».
Каждый год у Степана заканчивался в тетрадке неким личностным резюме: «слава богу, год для нас был тихой», «пусть этот год канет в вечность, его не жаль – одни неприятности да убытки» или «год для России был тихой, войны и мятежей не было, Австрия только пугала войной…»
Однажды сыновья стали пытать: «Зачем пишешь, что пишешь, кому это надо?» Степан оттого и сам задумался: «А в самом деле – на кой?!» Но объяснять охламонам что-то надо же, хоть и сам до конца не прояснил.
Потому сначала отец позвал их посмотреть таблички по ценам.
– Вот вы без рукописи моей можете сказать, когда в этом годе цены на сено, овес или муку ржаную были благоприятные для продажи? Нет? А вот смотрите! В начале года, месяц март, за пуд просили: за сено тридцать пять копеек, овес семьдесят копеек, за муку целковый и тридцать копеек, в мае уже сено стало по семьдесят шесть копеек, а мука рубль с полтиной, в июле же сено всего двадцать копеек, мука опять рубль тридцать, в сентябре всего, считай, обилие и сено по двадцать две копейки, мука целковый ровно, овес от тридцати копеек (хотя другой год в это время овес был и по пятьдесят пять копеек), капусту мы покупали по шестьдесят пять копеек пуд, в октябре месяце цены уже пошли вверх – мука целковый и сорок копеек, сено три гривенника, конец года, декабрь – сено столько же (на удивление… обычно в это время от тридцати до сорока копеек), мука росла до рубля шестидесяти копеек, овес до восьмидесяти копеек. Теперь по говяжьему мясу, фунт его вырезки мы сдавали в сентябре по девять копеек (просил гривенник, но так и не сторговался…), корову Ясеньку мы тогда продали за пятнадцать рублей с полтиной, теленка отдавали кооператору за четыре целковых и три гривенных. А вот, например, белой муки купили мы вам на блины на Масленицу пуд уже по два рубля восемьдесят копеек (смотри-ка, на полтину дороже, чем в прошлый год…). Да вы, хлопцы, и не слушаете меня!
– И это вся твоя писанина? – разочарованно спросили дети.
– А вот и нет! – Степан на такое аж обиделся. – Седьмого сентября родились ягнята. Помните, вы их никак по имени не могли сговориться меж собой? Или вот девятьсот седьмой год: на Новый год как раз отелилась корова Красуля. Двенадцатого февраля Андрюха наш слег с воспалением легких, без памяти пролежал два дня. Уж и не знали, спасется ли. Забыли? А тут, смотри, это все записано, как у ангелов-хранителей. А седьмого марта лошадь стала нездоровой, какая суета-то была! Вот еще смотри: родились два барана у черной матки, а здесь я ковал лошадь, а здесь турки с Италией мир заключили и на войну с Сербией, Черногорией и Болгарией бросились, а потом славяне им надавали по шеям… Часы вот купили за четыре рубля – вон на стенке повешены, или еще важное, как заработал лошадью на подвозах шестнадцать рубликов! А уж про то, кого в нашей деревне и когда отпевали да обручали, только я один среди селян и знаю точно. В церковной книге, конечно, эти записи имеются, да только кто же их тебе покажет, коли ты не мировой или не урядник присланный…
– Вот вы небось считаете, что эти тетрадки – папкина блажь и не более того, – через некоторое время продолжал беседу Степан. – А вот я крайне жалею, что предки наши такое же не писали для нас. И потому что там случалось с ними сто, или двести, или более лет назад – ничего нам теперь об этом не ведомо. Только монахи в некоторых церквях русских такие летописи оставили после себя, и теперь профессора разные по этим записям восстанавливают историю Отечества. Устные сказы, такие, как у нас деды вспоминают про Матвея Пушмяка и его рать, – все это, возможно, и было, да, может, и не так совсем. Сколько поколений людей те былины пересказывало за прошедшие века, столько, может, и наврало от себя, добавило лишнего или, наоборот, забыло что-то важное. Конечно, коли тех событий и не было бы совсем? Так вон же каменные плиты на могилах польских шляхтичей на нашем погосте – лежат себе, да иначе и названий наших местных, подобно ручиям Казимир и Будимир, тоже не было бы. Хорошо еще, что из книг мы точно знаем про времена те и что была тогда смута и голодный мор при царях Годунове и Лжедмитрии, ведаем, как избрали на общем русском сходе в цари отрока вашего возраста Михаила Романова. Совсем чуток до 1913 года-то осталось, до празднования трехсотлетия императоров Романовых. Недолго осталось ждать, праздник, видно, будет на всю империю, уж этого мы так не оставим! А вам хочу наказ дать такой: я вот помру, так вы мои тетрадки для потомков храните и сами тоже пишите, как там все будет в вашей истории далее. Подробно пишите. Внуки и правнуки вам потом за то спасибо скажут. Потому оно важно, как у древа корни росли. Листья опадают каждую осень, ветки тоже непостоянны и малозначительны – их не жалко, а корни-то на века остаются, от них весь смысл живого божественного промысла. Надо знать свои корни.
Оська потом часто давал отцу советы на то, что надо бы не забыть вписать в тетрадки из их деревенской жизни. Сам он не охоч был до писанин разных, да и книги не шибко могли разбудить его равнодушие ко многим историческим познаниям. Его больше тянуло к думам о воинской славе, о романтике военных баталий и походов. Особенно сильно эти мысли возбудились в его голове, когда страна в августе 1912 года отпраздновала столетие Бородинского сражения в давно минувшей войне с Наполеоном. Парню на тот момент уже исполнилось семнадцать, и отцу с братьями, да и многим соседским он гордо обещал, что как только ему исполнится двадцать годков, так и пусть его сход первым пишет в рекрутский набор. Да чтобы только в кавалерию, а не иначе. Он на то охоч больно, а крестьянский быт ему давно скучен… По этой же причине Осип не хотел никак слушать родню о задумке ему жениться, хотя старший его брат Михаил был женат и сам уже заимел двух сыновей, а брат Александр имел такое твердое намерение в ближайший год.
– Когда ж жениться, как не теперь-то? Если вправду забреют тебя в армию, то в кавалерии это же на четыре года служба, а то и на все пять заберут, коли на морской флот припишут! А коли война какая за это время случится? На сколько годков там все может затянуться-то? Женился бы лучше теперь! Смотри, какие кругом девки стоящие, работящие! Мужиков с жинками да особо с детками не особо в армию годными считают брать. А ты сам туда нарываешься… – причитала матушка.
Тем временем о событиях в Череповце
Семья череповецких Ропаковых после насильственного освобождения отца семейства Ивана из тюрьмы в октябре 1905 года четыре годика прожила на своей квартире безбедно и счастливо. К 1909 году сын Дмитрий успешно закончил обучение в Александровском техническом училище и начал работать на судоремонтном заводе у Милютиных. Наталка по настоянию отца продолжала учиться в женском училище. К своим шестнадцати годам девушка расцвела, превратившись из невзрачной конопатой язвительной озорницы в респектабельную, одетую «по-благородному», хорошо сложенную и привлекательную девицу.
Революционный кружок в их доме постепенно распался и со временем угас совсем, несмотря на то что отец их сборам никогда никак не препятствовал. Постоянное плотное общение с друзьями, бурлящие влюбленности, модные увлечения искусством, литературой и науками сами собой вытесняли из голов череповецкой молодежи массовый психоз в плане «насильственных преобразований», «террора совести» и т. п., идеологи-заводилы которого стали не в почете у уставшего от прошедшей революции обывательского населения.
Достаток и стабильность в их доме присутствовали, бьющая ключом веселая и разносторонняя энергетика детей придавала главе семейства бодрость духа и мотивацию к налаживанию семейного быта. Слава богу, здоровьем в их семействе никого боженька не обидел. Иван даже стал прицениваться – а не купить ли в городе участок землицы для постройки собственного дома. Покупать старые покосившиеся постройки он не желал, ведь при его навыках в строительных профессиях можно было выстроить жилище-мечту, по собственному плану и разумению. Иногда отец после вечернего самовара советовался об этом с детьми – рисовал планы своего будущего терема и горниц. Сын и дочь хоть и витали в своих небесных высях, тем не менее всегда выговаривали отцу полную поддержку, предлагали для реализации папкиной идеи городские местечки, где видели предпочтения для своей будущей оседлой провинциальной жизни.
В своей трудовой деятельности и борьбе за правду отец семейства тоже несколько утихомирился, в спорах по штрафам с начальством стал действовать гибче, предпочитая плохой мир доброй ссоре. В силу своего возраста и достигнутой степени уважения среди рабочих и приказчиков Иван к этому времени окончательно потерял свое имя и стал зваться исключительно по отчеству: Кирьяныч.
Осенью 1908 года случилось Кирьянычу и заново влюбиться – познакомился на свадьбе одного своего знакомца с молоденькой девицей, да и при всех своих годах и сединах натурально втюрился в нее. Невероятно, но девушка сразу же ответила взаимностью, и после положенных месяцев конфетно-букетного ухаживания разговор меж ними пошел уже и о венчании. Девушка Ирина была из многодетной семьи мелкого лавочника со слободки, поэтому родители нисколько не были против, чтобы выдать очередную бесприданную дочь за возрастного, но стабильного в финансовом плане вдовца.
В отличие от большинства представителей своего класса трудяг высокой мастеровой квалификации, Кирьяныч совсем не курил, в меру ругался матом и крайне редко выпивал (и то по большим праздникам да в застольях по случаю свадеб или поминок земляков-товарищей). Тем более непостижима для невесты, детей и всего окружения Ивана стала его неожиданная и невероятная смерть: «от утопления в высшей степени алкогольного опьянения…»
Знакомые в последний раз видели Кирьяныча вечером в субботу первого мая вполне трезвого и вменяемого. Он заходил после работы в трактир, чтобы найти там одного купчина и переговорить с ним насчет искомого участка под городскую застройку. Пробыл в трактире не более получаса, выпив за компанию одну рюмку водки с соленым огурчиком, после чего отправился к детям домой.
Дома Дмитрий с Наталкой прождали отца до утра, полагая сначала, что батя загулял где-то с невестой накануне выходного дня. Но утром его тоже не было – дети, уже сильно тревожась (раньше ничего такого не случалось), отправились по городским знакомым искать папку. Но везде было глухо. Ирина тоже была в недоумении и отчаянии: куда же мог подеваться ее суженый? Однако вечером через дворника их вызвали к полицейскому приставу: голое тело отца обнаружили на песчаном берегу Шексны, в семи верстах от города ниже по течению. Вызванный к месту врач определил, что купающийся до того, как захлебнулся речной водой, был сильно выпившим.
Полицейские, пройдя по берегу, в итоге частично обнаружили одежду и вещи утопленника. Из чего было сделан логический вывод, что факта насильственной смерти в данном случае не просматривается – мертвец сам где-то на ночь напился, разделся на берегу вдали от общественно посещаемых мест, после чего благополучно утоп без какой-либо посторонней помощи. Полиция данное дело закрыла как очевидное и не криминальное.
Не верили только все, кто сколько-нибудь хорошо знал при жизни Ивана. Нелепая смерть и душевно-раздирающий период опознания, отпевания, похорон и поминок отца особенно сильно подействовали на Наталку. Девушка, находясь в полной апатии, в какой-то момент стала заговариваться и отрываться от реальности. Учебу в училище по болезни пришлось прекратить. Очень сильно в это время помогал верный друг брата и по-прежнему их сосед Павел Ломов, работавший после окончания училища приказчиком у ведущего в уезде лесопромышленника. По его настоянию и за его же счет из Вологды был выписан дипломированный лекарь-немец по нервным болезням. Последний имел репутацию стоящего доктора и обладал немалым опытом успешных излечений помешанных в Вологодской губернии.
Постепенно болезнь у девушки стала отступать, было заметно, что наступали периоды просветления, когда Наталка вела себя почти по-прежнему, но случались еще и моменты эмоциональных срывов, психоза. Любое невольное напоминание об отце грозило на время вывести девушку из состояния равновесия и увести в мир страшных грез и безумия. Брат, как самый близкий ей человек, постоянно, будучи дома, разговаривал, стараясь увлечь многими посторонними темами. По воскресеньям их часто можно было видеть вдвоем на городских улицах, в любимом Соляном парке, в ботаническом саду. Не спускались только они никогда на отмели реки Шексны, которые, верно, хранили тайну гибели их отца. Из-за необходимого для скорейшего выздоровления постоянного контакта с сестрой у Дмитрия в это время совсем разладились отношения с прежними подружками – пассиями. Однако это его абсолютно не волновало, верность и забота о сестре была выше мимолетных любовных интрижек.
В материальном плане брату с сестрой, конечно, стало труднее жить. Но у Дмитрия теперь была стабильная квалифицированная работа, с которой он вполне успешно справлялся и считался на заводе на хорошем счету. Продолжал, как мог, помогать и богатенький Павел. Похоже, он был сильно неравнодушен к сестре своего друга, и до случившейся в семье беды она даже с полным удовлетворением и как должное принимала его ухаживания. Ну а уж в игривом флирте Наталка всегда была большой искусницей, поэтому ей ничего не стоило заинтересовать собой любого парня. Отец и брат Наталки смирились, полагая, что если Наталке Павел будет взаимно люб, то лучшего жениха ей и пожелать не надобно. Добрый, красивый, благородный, деликатный, обеспеченный. Пусть только повзрослеет да закончит учебу в училище. По-соседски свойский дворянский отпрыск постепенно стал фактическим членом их небольшой семьи.
Но случилось то, что случилось. Несчастный случай с корнем вывернул их семейное древо, и надо было привыкать жить по-новому. Дмитрию было также крайне жалко невесту отца Ирину, которую дети успели искренне полюбить. Мачеха, как ее дразнила ранее Наталка, по возрасту была ровесницей сыну жениха. После похорон и начавшихся проблем с вменяемостью дочери Ивана Ирина часто навещала своих несостоявшихся пасынка и падчерицу. В это время ее родители нашли для дочери еще одну партию с возрастным женихом, но та даже не хотела видеть нового будущего мужа. Настолько тяжело далась потеря первой любви. То, что девушка реально успела полюбить своего Кирьяныча, теперь стало совершенно понятно.
Так в съемной квартирке в Криулях образовалось сложно построенное сообщество из одной «умалишенной», из полностью поглощенного душевной болезнью сестры верного брата, из кандидата в женихи «умалишенной», никак в сословном плане им не соответствующего, и из их несостоявшейся молодой мачехи. И все они почти год после смерти главы семейства практически замуровали себя в делах и проблемах этого сообщества, как бы отказавшись от иного мирского бытия вне стен названной кельи.
Время лечит… К лету 1910 года Наталка достигла своего 17-летия, и ее прежняя болезнь, кажется, ушла навсегда. Она даже начала работать в одном из магазинчиков Череповца, куда ее по просьбе Павла безоговорочно взяли. Павел же прилюдно сделал Наталке предложение руки и сердца (несмотря на возражение собственного родителя, обещавшего предать сына анафеме за связь с простолюдинкой), надеясь на поддержку своего друга Дмитрия. Девушка на то с юмором поклонилась в пояс и велела ждать, что она решит… Тут все присутствующие выдохнули – Наталка перед ними явилась снова в своем доболезненном репертуаре…
Потрясающая вещь случилась и с Дмитрием: после длительных бессонных раздумий и переживаний он сделал аналогичное «сурьезное» предложение… Ирине, пообещав сыграть обе свадьбы вместе. Кто этого совсем не ожидал, так это сама Ирина – девушка натурально упала в обморок, потом ее, заплаканную, долго все приводили в чувства. «Ты что, дуралей! – ругала брата Наталка. – Не мог ей заранее хотя бы намекнуть про свои чувства?!» Потом Дмитрий выгнал всех из комнаты и долго-долго говорил какой-то монолог своей нареченной. Вечером за столом друзья-родственники уже обсуждали свои предстоящие свадьбы как свершившийся факт, хотя никоторая из девушек еще не озвучила своего согласия, а родители Ирины вообще строили для нее совсем иные планы.
__________________________________________
На следующий день Наталка, возвратившись с работы в магазине, неожиданно застала своего брата дома в абсолютно неестественной позе, сидящим на стуле, облокотившимся правым боком на подоконник, в свою очередь обильно заставленный горшками с фикусами. В спине Дмитрия по самую рукоятку был воткнут незнакомый нож-тесак, а на его белой рубашке образовалось уже застывшее красное кровяное пятно, почему-то напоминающее материк Африку. Все говорило, что последний родной и любимый девушке человек безвозвратно мертв. Это стало выше ее сил! Лучше бы убили ее!
Что делать?! Павел еще вчера уехал на несколько дней по делам компании из города. В квартале от них жил хозяин дома – бежать к нему? В участок? Где взять на это силы? Наталка ринулась и распахнула створки окна, ненароком разбив какой-то горшок. Полившийся с улицы прохладный воздух немного наполнил ее грудь, и она смогла выкрикнуть: «Помогите! Он убит!»
Все, что происходило позже, девушка запомнила как ужасный страшный сон, сочетающийся с явным бредом. Прибежавший на зов полицейский был ей знаком. В свою очередь он был в курсе о бывших душевных проблемах Наталки. Приехавшему следователю тоже вначале показалось, что это сестра в порыве душевного расстройства убила своего брата, и потому ее сначала увезли в участок, а затем и в больницу под надсмотр.
Вернувшийся из своей поездки Павел Ломов в итоге смог быстро помешать этому произволу. Наталку выпустили. Нанятый адвокат помог следователю отработать иную версию братоубийства: оказалось, что нож в теле Дмитрия совсем даже не из их дома, а такой же давеча приходилось Павлу видеть в хозяйской пристройке на квартире их арендодателя Захарова. И хотя все отпечатки с ножа были предусмотрительно стерты (что тоже было не в пользу обвинения против Наталки – когда это душевнобольные в порыве безумного приступа думали об отпечатках?), соседи все опознали в орудии убийства хозяйский инструмент. Тщательный обыск квартиры Захарова помог найти там потаенный сверток с бумажными деньгами из накоплений Дмитрия (на это указывала приметная вышивка на платке, в которую убиенный молодой человек обыкновенно заворачивал заработанные на заводе ассигнации). Естественно, мещанин Захаров был тут же арестован, хотя он божился своими детьми, что никак не убивал и что весь злополучный день просидел в уборной от напавшего на него поноса.
Кроме найденных полицией денег, на квартире Дмитрия и Наталки пропал также редкий наследный кинжал, имевший даже собственное историческое имя Годун. Обычно и отец, и брат его хоронили в комнате так, что и поискать – не найти. Тайник для того давно имелся под одним из подоконников. Наталка про него знала единственная, но после убийства тайник оказался пуст.
Хотя семейное предание гласило, что в историческом плане клинок этот крайне ценен и, возможно, в прошлом принадлежал самому царю Годунову, но ценность ему была в базарный день пять рублей, ну, может, десять… Кусок заплывшего плесенью железа с какими-то хитрыми наворотами на рукоятке. Не убивать же из-за этого человека?! Да и схороненных денег в семье было тридцать с небольшим целковых. Не стоили они такой изощренной казни брата.
На всякий случай полиция тот нож объявила в розыск, приложив схематичный рисунок, который нарисовала по памяти Наталка (Павел, как оказалось, про тот нож вообще ничего не знал и никогда его не видывал). Розыск кинжала – дело формальное, сам следователь уверовал и уверил других, что «раз нож такой приметный – искать его надобно на дне Шексны или Ягорбы…»
Самое трагичное случилось в тот раз с Ириной – на следующий день после похорон Дмитрия ее нашли повешенной в бане…
Из-за всех указанных событий душевная болезнь опять на время вернулась к Наталке. Подряд такие нешуточные потрясения! Уход любимого отца, любимейшего брата, ставшей близкой подругой Ирины. Три единственных родных и самых близких по жизни человека. И все они упокоились практически за один год – с мая 1909-го по июнь 1910-го. Оставался, правда, верный друг и воздыхатель Павел, но какой может быть сейчас брак с сумасшедшей? Податься в монастырь? Пойти по стопам наложившей на себя руки Ирины?
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом