– Могу поделиться номерком, – потянулся было за телефоном мой друг, но я остановил его.
– Не надо, а то подумает, что я узнавал о ней через друзей. Слишком большой интерес с моей стороны после одной встречи. С утра она на меня подписалась, а я на нее нет.
– Как знаешь, – пожал плечами Дима и стал спускаться по лестнице к Зарядью.
У меня было смешанное отношение к этому месту. Часть меня, ратовавшая за сохранение Москвы, помнила про снос Зарядья согласно Генплану реконструкции Москвы, а потом и фундамент и стилобат «восьмой сестры», мелькнувший лишь в фильме Данелии «Я шагаю по Москве». Этап со строительством гостиницы «Россия» мне не нравился всегда. Эта нелюбовь была со мной еще до рождения и передалась с кровью отца. А вот станцию метро «Замоскворецкая» я бы посмотрел, но быстро понял, что ей не бывать.
Другая часть меня помнила бесполезное здание, уродующее весь вид, и радость после окончания его демонтажа. Я внимательно следил за новостями о конкурсе на лучший проект, радовался его масштабности и международности. В конце концов американцы превратили это место в посещаемый парк и место притяжения туристов.
К такому выводу я приходил каждый раз, когда задумывался об истории места, однако тот факт, что во время строительства Зарядья опять были снесены здания настоящего Зарядья, вызывал у меня то самое непринятие, с которым я не мог примириться. И с музыкой на аллеях, пожалуй, с ней тоже.
С этими мыслями я оставался до конца нашей прогулки. Я то и дело поддакивал Диме, который не стал развивать тему с Ниной, а перешел на обсуждение планов на лето. Судя по всему, он планировал провести его в Сочи, куда мог отправиться хоть на весь год благодаря удаленному формату работы.
Уже в вагоне поезда, на Баррикадной, он снова вспомнил о Нине и сказал:
– Слушай, пригласи ты ее куда-то, в самом деле. Ты же сказал, что она подписалась. Вот и подпишись в ответ, посидите где-то. Все равно общаться будете. Она надолго в нашей компании, – подвел итог Дима и похлопал меня по плечу.
– Ладно, я подумаю, – нехотя согласился я, затем поспешно попрощался и выскользнул в открывшиеся двери.
Кровать где-то в переулках 1905 года
Я смотрел на Нину, а она на меня. Ее взгляд выражал решительность и смиренность в одно и то же время. Челка вот-вот грозила коснуться ресниц, из-за чего она часто моргала и смешно морщила нос. Экран смартфона погас, а вместе с ним и видео, на котором девушка молча смотрела в камеру, а в конце начинала смеяться.
Так продолжалось уже полчаса. Я рассматривал Нину, а она будто бы глядела на меня. Написать что-то я не решался, поэтому смотрел последний пост, снятый ее подругой-фотографом, которую она отметила со словами «Только она видит меня такой красивой». Наконец я поставил отметку «нравится» и переслал Нине видео с вопросом: «Так ты еще и модель?». Выглядело как дешевый подкат, но ничего лучше в голову не приходило.
Спустя 15 минут на экране высветилось уведомление.
«По принуждению, а не своему желанию. А что?»
Действительно, а что? Я увидел, что она печатает еще что-то, и решил подождать. Ничего.
«И почему тебя принудили?» – я решил развить тему.
Ответ не заставил себя ждать.
«Друзья должны поддерживать друзей, а Лизе нужно портфолио. Чудом смогла выглядеть прилично после ночной прогулки, а ты как?»
Отлично, интерес к беседе есть.
«Неожиданно бодро, даже увиделся с другом, ты его знаешь – Дима».
«Да, конечно. Удивительно, почему Ника с Мишей не позвали его на новоселье?»
«Зато позвали меня», – мысленно продолжил я, но написал другое: «Возможно, из-за Оли, ведь ее тоже нужно было бы позвать». Тут я понял, что они могут быть незнакомы, поэтому уточнил, знает ли она ее.
«Уверена, она бы нашла, как придраться к их новому ремонту и вообще ко всему. При этом она бы не сказала ни одного плохого слова».
«Но все бы все поняли», – тут же ответил я, удовлетворенный тем, что наше отношение к девушке Димы сходится.
Нина перестала отвечать, и я, решив, что беседа завершена, отправился в душ. Спустя двадцать минут, половину из которых я потратил на запуск стиральной машинки, я вернулся в комнату и сразу же пожалел о том, что открыл окно нараспашку. Ночи еще были прохладными, поэтому я прикрыл створку и снова лег на кровать. Пришло новое сообщение.
«Да, именно так. Кстати, а чего ты в ответ не стал подписываться?»
Вот так сразу? Я подписался, после чего решил не тянуть и спросить сразу.
«Исправил эту ужасную ошибку! Кстати, как насчет кофе на неделе?»
Вот так сразу. Без предлогов, но как-то будто бы неловко нам двоим. Нина прислала короткое сообщение со своим номером. Спустя минуту пришел и ответ.
«В среду вечером, ладно? Напиши где. Я могу после шести, и было бы классно где-то в районе Чистых прудов».
Столько условностей. Я сохранил номер и скинул адрес с сообщением: «Среда, в 19:00?». В ответ мне пришел стикер, из чего я решил, что встреча назначена.
Было уже за полночь, когда я развешивал футболки на веревках над ванной, которые я решил повесить, подчеркнув аутентичность квартиры. Точно такие же я видел у бабушки в детстве и мечтал привязать к ним колготки, чтобы стать троллейбусом. Это желание мне помог воплотить дед, а потом в таком виде меня застал папа. Он хохотал громко и долго, но подыграл мне, забравшись в ванную и изображая пассажира.
Прошло уже много лет, но я до сих пор вспоминал эту историю каждый раз, когда развешивал вещи.
– Нужно приехать к родителям в субботу, – сказал себе вслух я, поставил будильник и выключил свет.
Курский вокзал и путь на работу
Переполненный вагон остановился на Курской. Несмотря на относительно скромную отделку станции, я ее очень любил. Как всегда, интересное было скрыто в деталях.
Мало кто из жителей и гостей города подходил к небольшой фигурной золоченой решетке на путевой стене, между тем как надпись на ней гласила: «Курская Большого кольца 1945—1949». Мой отец – большой поклонник метрополитена – рассказывал, что это напоминание о проекте 1947 года, когда правительство намеревалось создать малую кольцевую, замкнув Дзержинско-Серпуховской и Калужско-Тимирязевский диаметры. Когда он говорил об этом в моем детстве, я предпочитал думать, что это не табличка, а дверь, ведущая если не в Шир, то хотя бы в Нарнию.
Светлый мрамор стен был привезен из села Коелга, а освещался копиями торшеров, некогда выполненных из хрустального стекла. Их восстановили в 2009-м, как и скандальную надпись: «За родину за Сталина» (про пунктуацию руководство метро подзабыло). Строчку из гимна про верность народу и труд тоже вернули, как оборону Сталинграда. Последнее вызывало у меня смешанные чувства, потому что долгое время на месте сбитых букв был Волгоград, а возвращенное название уж очень выделялось по объему.
С недовольством москвичей я был не согласен, потому что отлично помнил историю и смысл станции. Вестибюль, он же зал «Солнца Победы», не мог существовать без этих деталей.
Все это, разумеется, не замечалось ни жителями города, ни пригорода, ежедневно приезжающими на платформы Курского вокзала, мимо которого я бодро шел, боясь опоздать на работу. У стеклянного фасада то и дело путались местные «ударники», уже с утра зарабатывающие на очередную чекушку. Интересно, были ли среди них потомки тех, кто приходил на старый вокзал, поглощенный этим советским зданием?
Якобы старомодные башенки были закрыты стеклом в начале 70-х, а «архитектура зала отличалась простотой и выразительностью, с чуждым ей ‘’украшательством’’». К счастью, вместе со строительством новых терминалов вокзалу решили вернуть первоначальный вид, пусть и не полностью, но хотя бы внутри.
Еще одним противоречием в моей душе был строящийся дом «Чкалов». Я скрупулезно изучал проект и никак не мог представить, как он впишется в город. Хотя когда-то москвичи не могли представить небоскребы, но прошло несколько лет – и все стали привыкать или делать вид, что все в порядке.
Вечно мокрый Троицкий тоннель не скрашивали даже граффити энтузиастов, но после него Басманный район показывал одну из своих лучших сторон – Сыромятники.
Прошло уже три столетия, а название, возникшее из-за Сыромятнической конюшенной слободы, не менялось даже с приходом промышленников.
Я шел по узкому тротуару мимо усадьбы Волконской, живописно расписанной современными уличными «художниками». Из всей галереи мне нравилась только надпись «Рисуй», над которой явно постарались. Год за годом стены становились все больше похожи на стены старого лифта. Я остановился, чтобы сделать фото тимпана портика главного дома, до сих пор хранившего вензель купца Даниельсона и его сына. Интересной, по моему мнению, деталью района я решил поделиться после обеда.
В тот момент в меня врезался долговязый подросток в наушниках, которого я не заметил, так как у самого в ушах играли треки Depeche Mode, возникшие в памяти после ночи в «Аквариуме». Из-за ремонта тротуара справа весь поток людей переместился на оставшуюся часть улицы, из-за чего на ней всегда было будто бы многолюдно.
Еще один неприметный, но важный для истории города дом остался позади меня. Фаланстер должен был быть пятиугольным, созданным из трех домов. Получилось два, которые еще и объединили аркой, резко выделяющейся балконами с балясинами. Один корпус с «двушками» был семейным, поэтому архитекторы подарили жильцам собственные кухни и санузлы. Два других здания такими роскошествами не отличались, подразумевая, что холостякам хватило бы и общих удобств. Фонтан посередине давно исчез, а на его месте вырос куст сирени, а квартиры обзавелись своими кухнями и ванными.
Пока я раздумывал над тем, кто ходит в старый продуктовый на первом этаже, кто живет в том доме и как у них обстоят дела с проводкой, я уже подошел к офису, где вот-вот должна была начаться очередная рабочая неделя.
Кварталы Пресни
К вечеру распогодилось, несмотря на обещанную грозу. Я шел от Белорусской в сторону дома, когда позвонила мама.
– Алло, – начал разговор я, ударив дважды по наушнику. – Я как раз хотел тебе сегодня позвонить. Как твои дела?
– Привет, дорогой, – услышал я ласковый голос. – Это я у тебя хотела спросить. Ты так редко звонишь!
Она была права, последний раз я звонил в конце мая, а на календаре уже было седьмое июня.
– Да замотался, прости. Работы много, бюро хочет взять новый проект. Больше недели готовим коммерческое предложение, ищем субподрядчиков, считаем, – начал я оправдательную речь.
– Мы думали, ты опять уехал в Петербург к этой, – нарочито подчеркнула последнее слово мать.
Я как раз проходил мимо «Азбуки вкуса», где «эта» любила покупать десерты, особенно макароны. С тех пор я именно этот магазин очень невзлюбил. Затем я вспомнил Нину и другой магазин этой сети.
– Мам, ты опять? – я начал закипать. – Сколько раз просил закончить эту тему?
Тут уже она начала оправдываться:
– Сынок, ну чего ты злишься на маму? Просто ты так часто пропадал весь год, каждая поездка была в один конец. Если ты весь в работе, то я очень рада, ты же ее так любишь! Мне главное, чтобы ты был счастлив!
– Ладно. Как там отец?
– Да как, как… В работе, что еще он может делать? Не вижу его совсем, как и всю нашу жизнь, – начала старую песню мать. – Ему пациенты важнее семьи! Иногда мне кажется, что случись что со мной, он даже не заметит, пока я к нему на прием не приду!
Я засмеялся, потому что мы оба знали, что это не так.
– Вспомни, как он меня залечивал в детстве. Я болел редко, но зато со всеми осложнениями.
– Это точно, – согласилась мать. – Помню, как у тебя была такая температура, которая ничем не сбивалась. Ты уже бредил, все время говорил мне про каких-то жучков, которые к тебе приходят.
– Я не бредил, ты же знаешь, – возразил я.
– Да знаю я. Это тараканы от Татаренковых к нам прибежали, я с ними год боролась, пока твоя бабушка рецепт не подсказала. Кстати, ты же в таком старом доме живешь, у тебя их нет? Если есть, ты скажи, у меня где-то рецепт записан, я тебе продиктую.
Я вздохнул так громко, что на меня обернулась бабушка, стоящая рядом на перекрестке, а затем сочувственно покачала головой. Видно решила, что у меня случилось большое горе. Я решил ей подмигнуть.
– Нет, мам, никаких тараканов нет, спасибо! Если у тебя есть средство от надоедливых соседей, то воспользуюсь.
– А что они? – удивилась она.
– Считают, что я всемогущ и могу решить любые вопросы, – не стал вдаваться в подробности я, потому что знал, что мама начнет искать, а хуже всего – предлагать решение.
– Кстати, ты знал, что Татаренковы съехали? Решили перебраться за город, разменяли свою «трешку» и уехали в Ватутинки, кажется.
– Ты же знаешь, что это несколько лет как Москва, да? У них в 2023 году метро откроется.
Я повернул на Средний Тишинский переулок и продолжил:
– Ты же смотришь новости каждое утро, и ты же учитель, должна же ты знать географию своего города.
Мама была не согласна:
– Я знаю географию города, в котором выросла, – отрезала она. – Сейчас Москва в два раза больше, не могу же я все населенные пункты помнить.
Тут она лукавила, ведь город рос уже не впервые. Все было вопросом времени.
– Я это к тому, что ты сможешь ездить к своей подруге Свете, когда там метро будет, – объяснял я. – Вы в выходные на дачу поедете? Я бы к вам заехал.
– Конечно поедем, приезжай! – обрадовалась мама. – Я огурчиков сделаю, как ты любишь, заодно отцу поможешь, нам нужно теплицу отремонтировать.
– Посмотрим, – замялся я, потому что тратить выходной на физический труд не слишком-то хотелось. – Так, я уже пришел домой, привет папе передавай.
– Будем тебя ждать! Пока-пока, – ответила мне мама и отключилась.
Я неспешно вышел на Малую Грузинскую, где купил курицу с макаронами. За что я был отдельно благодарен отцу, так это за то, что он научил меня готовить не только яичницу, но и более сложные блюда. Их было не так много, но они часто спасали от лишних трат на доставку. Пусть мама и сетовала на занятость мужа, но он всегда находил время на семью и учил меня, что она должна быть на первом месте. Вечерами, когда его жена корпела над тетрадями нерадивых школьников, он запекал курицу, делал гарниры и даже варил борщ. Все это он делал с легкостью и какими-то историями из жизни, которые я обожал.
С годами он не просто рассказывал что-то, но и давал мне поручения: «Почисть картошку, нарежь морковь». Так я стал включаться в процесс готовки, но любил его гораздо меньше, чем мой отец.
– Если бы я не был врачом, я был бы поваром, – гордо говорил он по воскресеньям и ставил на стол шарлотку.
Не сказать, что мама готовила меньше, скорее наоборот. Она самозабвенно занималась закрутками, заморозкой и приготовлением всех трех приемов пищи для ее любимых мужчин. Так как один из них любил ее не меньше, он часто помогал ей в этом, чем вызывал зависть ее подруг, в том числе и Татаренковой. Тетя Люда, как я называл ее в детстве, заходила к нам на неделе и часами болтала с мамой, жалуясь на мужа-лентяя и детей-оболтусов. Я ее визиты не любил, потому что она была обладательницей громкого и неприятного голоса.
Моя мама же, напротив, была мягкой и доброй, поэтому участливо слушала ее, хоть и знала, что подруга преувеличивает.
– Вон какой жених растет, – говорила тетя Люда, показывая на меня, когда я заглядывал на кухню. – Катя моя тоже растет, подружитесь, может.
На тот момент мне было уже где-то 14, на носу то и дело выскакивал очередной прыщ, а волосы никак не могли лежать нормально после стрижки в самой дешевой парикмахерской у дома. Я часто сутулился, а подобные фразы заставляли меня сгорбиться еще сильнее. Я бормотал под нос что-то нечленораздельное и стремился уйти поскорее от сватовства с ее дочерью, которая едва ли перестала играть в куклы. Позже она даже нравилась Диме, но у нас был период увлечения роком, поэтому ему не удалось произвести на нее впечатления своим стилем и интересами.
Разменивать квартиру Татаренковы планировали давно, потому что та самая Катя вышла замуж и они вместе с мужем и сыном жили с ее родителями.
В очередной раз порадовавшись тому, что я живу один, я огляделся по сторонам, убедился, что на горизонте нет Инны Георгиевны, и зашел домой.
Кривоколенный переулок
Ровно в семь вечера на стуле напротив меня появилась вездесущая холщовая сумка. В этот раз она была переполнена книгами, тетрадями и кистями. О последних я тут же и спросил:
– Ты еще и рисуешь?
Нина переложила свои пожитки на деревянный подоконник дома XVII века. Мы сидели в модном ресторанчике «Ладо», где я чудом забронировал стол у окна. Небо было пасмурным и тяжелым, как будто бы намечался дождь, но теплый воздух спешил обнадежить жителей столицы.
– Немного, – сказала она и села за стол. – Два года назад подруга подарила мне на день рождения уроки рисования. Когда я их закончила, то поняла, что хочу продолжать. С тех пор рисую и дарю, а потом снова рисую.
– А почему не продаешь? И когда у тебя день рождения? – спросил я и жестом попросил официантку принести нам меню. Девушка не заметила меня и ушла в другой конец зала.
– Я не так тщеславна, – патетично ответила начинающая художница. – На самом деле таланта нет. Кстати, я как раз хотела зайти в это местечко. А день рождения скоро будет, 21 июня, а у тебя?
– У меня тоже скоро, 17 сентября. Рад, что угадал с местом, – улыбнулся я, продолжая высматривать официантку, потому что безумно хотел есть.
Наконец она подошла к нам, и я остановил ее рукой.
