Страница 3 из 7
Я совсем забыл про письмо Ольги, дурья башка! Столько событий прошло, что поневоле и голова забудешь, не то, что послание от девушки из далекого прошлого.
– Мне что же, зубами его рвать? – спросил я недобро, указав подбородком на связанные руки. – Чего вы меня спеленали, как каторжника? Куда я денусь с этой пустыни, со скорпионами и фалангами сбегу танцевать?
Казак, ехавший рядом, вопросительно поглядел на есаула и тот кивнул, разрешая снять с меня путы. Когда мне развязали руки, я тут же, как коршун, выхватил письмо из ладони Юрия.
– Полегче, проныра! – смеясь, упрекнул он. – Не убежит твоя суженая, все равно скоро узнает, что ты разоблачен.
Пустынная местность к тому времени сменилась хоть и засушливой, но степью. Всюду, куда не кинь взгляд, до самого края горизонта росли пыльные кусты репея и полыни. Неподалеку казаки обнаружили мелкий прудик с мутной водой и решили устроиться здесь на ночлег, все равно поблизости не было других водоемов.
Пока служилые люди готовились ночевать, я уединился и вскрыл, наконец, конверт. Это что же получается, у меня теперь по женщине в каждой эпохе, самодовольно думал я, разворачивая исписанные ровным красивым почерком листы бумаги. Надо же, не ждал, не гадал, а заделался вдруг казановой и разбивателем женских сердец.
«Милый, дорогой мой друг Виктор», – писала Ольга и от этого душевного начала у меня дрогнуло сердце.
Графская дочь, как водится, не сразу приступила к самому главному. Согласно правилам этикета, сначала ей требовалось поведать все новости, что произошли в провинциальном городе за время нашего отсутствия.
Так, я вынужден был прочитать, опасаясь, что как что-нибудь действительно важное, что в Оренбурге готовятся к проведению ежегодной ярмарки, что недавно сгорела часть крепостной стены, что вытье собаки по ночам предвещает сильную беду и позавчера Ольга проснулась посреди ночи, потому что пронзительно и тоскливо выли все городские псы.
С замиранием сердца и тревогой на душе Ольга слушала собак всю ночь, гадая, к чему эта дурная примета и молила Бога, чтобы не получить утром весть о моем ранении или, того хуже, смерти. Утром обнаружилось, что от меня до сих пор нет вестей, ни плохих, ни хороших и в соседнем поместье крепостные устроили бунт, наподобие миниатюрного Пугачевского и туда спешно выслали два полка казаков из оренбургского гарнизона, которые сурово карали за малейшее неповиновение. В общем все закончилось хорошо, виновных крепостных повесили, некоторых перед смертью хорошенько мучали, предварительно отрубив руки и ноги, а затем подвесив на крючьях.
Интересное, кстати, зрелище, Ольга ходила посмотреть на сон грядущий, чтобы немного развеяться. Кроме мужчин, наказали и некоторых непокорных женщин, их били кнутами, оторвали ноздри и навеки сослали в Сибирь. После такого справедливого решения Ольга вместе с подругой, говорят, долго восторженно хлопали в ладоши.
Что же вот такие произошли основные события, писала девушка. В целом, живется в городе скучно, развлечений почти нет, раз в месяц устраивается костюмированный бал, но последний прошел недавно и там не было ничего интересного, кроме как утомительных танцев, во время которых легко можно подвернуть ногу или подхватить лихорадку.
В общем, совершенно бессмысленное занятие, Ольга никак не могла взять в толк, почему только это мероприятие приводит в дикий восторг ее подруг по пансиону, а еще для этого нужно заказывать платье. Это такое утомительное занятие, надо ехать к портнихе, сидеть в очереди с подругами, выслушивать все местные сплетни и рассказывать самой, а Ольга ненавидит так делать. Хотя перед последним балом пришлось так сделать и Ольга так засиделась, что не заметила, как настала ночь и папенька прислал камердинера, узнать, почему она так задержалась.
Папенька, кстати, все время постоянно мотается по городу, оформляет бумаги и у него совершенно нет времени поговорить с родной дочерью. Приходится ужинать все время одной, жалея, что армия уехала в поход и не осталось никого из достойных людей, кого можно пригласить на трапезу.
Кстати, недавно, чтобы немного скрасить свой скромный и однообразный быт, Ольга нас брать уроки танцев, а ее партнером оказался весьма достойный и обходительный молодой человек, он недавно приехал по делам из Петербурга. Продолжая читать про это, я и сам не заметил, как девушка перешла наконец к сути послания.
Оказалось, что этого шустрого молодого человека зовут Сергеем, что он великолепно поет и танцует, а также чертовски остроумен и весьма эрудирован. При этом свои достоинства он умудряется не выпячивать, а скромно старается избежать излишнего внимания к своей персоне.
В общем, сей столичный ферт уже который день посещает их ужины, гуляет по саду, играет на пианино, в общем, ведет себя в их доме, как в своем собственном. Так-так-так, подумал тут я, кажется, я уже слышал где-то эту историю.
Действительно, в самом конце своего многословного и пустозвонного послания Ольга, наконец призналась, что этот чертов хлыщ из престольного града весьма пришелся ей по сердцу. Она считает своим долгом сообщить мне, что дает мне отставку и надеется, что я поведу себя, как достойный человек и не буду по возвращении устраивать дикие скандалы и смертоубийственные дуэли, как это произошло с не к ночи помянутым будет Буриновым.
Засим девушка выражала надежду, что у меня все отлично со здоровьем и я слежу за тем, чтобы мне не отстрелили башку, а затем пожелала мне всяческих благ и высказала робкую надежду, что я войду в ее положение и мы останемся друзьями.
Дочитав письмо до конца, я проклял всех столичных франтов в общем и переменчивое девичье сердце моей подруги Ольги в частности. На что я рассчитывал, безмозглый осел, уезжая в поход? На то, что Ольга будет сидеть у окошка и ждать моего возвращения? Все что угодно, только не это! И тем более не такая ветреная девушка, как Ольга!
Я посмотрел на дату послания и обнаружил, что оно писано еще месяц назад, через пару недель после нашего отъезда из Оренбурга. Великие небеса, она даже не удосужилась подождать меня хоть немного! Стоило мне исчезнуть, как я выпал из ее сердца вон.
Я сидел и сокрушался по поводу скоротечности девичьей любви, когда подошел казак и угостил меня галетой, сухарями и водой. Я с удовольствием отвлекся от письма, затем выпил и съел все, что мне дали.
– Ну, как ваша возлюбленная, сидит и льет горючие слезы, ждет, когда вы вернетесь? – спросил Юрий, усаживаясь рядом на все еще горячий песок. – Судя по вашему сокрушенному виду, вы измучены тоской по ней. Право, Виктор, на вашем месте я бы не мучал достойную девушку. Подумайте о том, как ее сокрушит новость о вашем аресте. Вы же компрометируете ее, понимаете вы это?
– Слушай, Юрий, заткнись, пожалуйста, – сказал я устало. – Ты со своими разговорами о моей измене вот здесь мне уже сидишь. Ты что, так и не понял, что тогда случилось после того, как ты спас меня от Иваныча?
– Ого, сударь, вы нарываетесь на поединок, – сказал Юра. – А что тут понимать, скажете вы? Я собственными глазами видел иноземную диковинку, в которой сидел человек. По русски он говорил с явным акцентом, звал тебя с собой, а когда я хотел предотвратить это, меня обезвредили подлым ударом по голове сзади. Когда я пришел в себя, тебя и след простыл. Я разыскивал тебя везде и нигде не находил. Тогда я и догадался, что ты трусливо сбежал с чужеземцем, о чем и доложил в Тайную экспедицию.
– Чего? – изумился я и почесал обожженный нос, затем щеки. – Ты еще и до этого додумался? Донести на боевого товарища ищейкам? Да, Юра, я был о тебе лучшего мнения.
– Кто из нас хуже, а кто лучше, мы решим на рассвете, – сказал Юра, задрожав от бешенства. – Мне надоели ваши беспочвенные намеки и я вызываю вас на дуэль. Что касается Тайной экспедиции, то я не считаю, что поступил плохо, рассказав о тебе, куда следует. Такие, как ты, ставят под угрозу успех нашего похода. По пришествии в армию ты предстанешь перед его превосходительством Барклаем де Толли, который по совместительству и уполномочен проводить такого рода расследования по армии.
– Отлично, спасибо тебе за эту ценную услугу, – я отвесил шутливый поклон. – Что касается твоего вызова, то я бы ответил на него прямо сейчас , если бы не погорел так во время пребывания в песках. Хорошо, мы поговорим с тобой на рассвете, причем не на саблях, как ты предпочитаешь, а на ружьях.
– Мне все равно, хоть на вилах или мотыгах, я тебя все равно прикончу, – пообещал мой глупый товарищ Юра и удалился.
Господи, ну почему ты населил эту реальность такими непроходимо тупыми людьми? Сначала свою мерзкую сущность показала Ольга, а теперь и этот бывший соратник, с которым мы вместе дрались в строю.
Ладно, утром мы решим, кто из нас прав, утомленно решил я и улегся спать. Это единственное, на что я был способен тогда и я уснул, едва только смежил веки. Об Ольге я решил подумать потом, на досуге, хотя о чем еще тут можно было говорить после ее письма, ясно расставившего все по местам? А я еще считал себя местным донжуаном, идиот эдакий.
Ночью мне снились какие-то кошмары и я несколько раз просыпался. В ночи горел костер и где-то в степи выли шакалы. А может волки, черт его знает.
Утром Юрий прислал есаула и тот заявил, что уполномочен быть секундантом на моем поединке. Поскольку у меня нет своего секунданта, я могу его назначить.
– Давайте любого, я все равно согласен, – сказал я, щупая обожженные руки.
Интересно, прокатит ли у меня вторая штука со штуцерами, вроде той, что я выкинул с Буриновым. На саблях противостоять Юре я не смогу, единственный шанс выжить – это ружья.
Выслушав мои условия, есаул согласился. Без особых церемоний мы вышли с Юрой в степь подальше от стоянки и встали с ружьями в руках. Я поежился от ночной прохлады.
– Что это? – спросил есаул, заметив на вдали темную полосу. – Господа, кажется, вам предстоит повременить с выяснением отношений. Я не сомневаюсь, что это враги.
Глава 4. В кольце ядовитых змей
В самом деле, полоса быстро превратилась во всадников, скачущих к нам во весь опор. Я увидел, что они вооружены и настроены весьма серьезно.
– Чего мы ждем? – спросил я у есаула. – Пока нас порубят в капусту?
– Это дружественные нам племена, – невозмутимо ответил тот. – Они идут со стороны Чимкента. Наверняка, это киргиз-кайсаки, отправленные в разведку.
Я обернулся и еще раз поглядел на приближающихся всадников. Вроде бы действительно это союзные кочевники, но если это не так?
– Тебя как зовут, есаул? – спросил я, чувствуя, как от топота копыт потихоньку гудит земля.
Командир отряда отвел взгляд от надвигающейся конной лавы и посмотрел на меня в упор. Восходящее солнце осветило сбоку его округлое лицо с толстым картошечным носом и мясистыми губами. Большие серые глаза спокойно глядели на меня. Ростом есаул был на голову выше меня и вдвое шире в плечах, эдакий былинный богатырь, очутившийся в начале девятнадцатого века.
– Зовут меня Степан Серовский, ваше благородие, – ответил он. – А воюю я с тех пор, когда мне исполнилось десять годочков. Так что вполне могу отличить неприятеля от союзника.
Букву «г» он говорил с небольшим придыханием.
– Это хорошо, есаул, – ответил я. – Опыт у тебя, значит, огромный. А я какой-то лекаришка, да еще и под арестом, говорю тебе, что ты и твой отряд сейчас на Востоке. Здесь всё не так, как ты думаешь. И на твоем месте я лучше поостерегся бы, так, на всякий случай.
Поглядев на меня еще пару мгновений, Серовский обернулся и крикнул отряду:
– Готовься к бою!
Казаки тут же вскочили, забегали, засуетились. К тому времени, когда незнакомые конники подъехали к нам, отряд уже занял круговую оборону, спрятав коней посередине.
К тому же, и я вчера не обратил на это внимания, на вооружении у казаков имелся «единорог». Сейчас оружие быстро зарядили и канонир встал рядом с дымящимся запалом. Огромные колеса лафета придавали грозному орудию комичный вид и создавали обманчивое впечатление безобидности.
– Сейчас поговорим с туземцами, а потом продолжим нашу беседу, – сказал негромко Юра, встав рядом со мной.
– Жду, не дождусь, – ответил я, не глядя на него.
Не доехав до нас сотни шагов, конные остановились. Их было необычайно много, линия строя заняла почти все пространство перед нами. Серовский вышел чуть вперед и внимательно осматривал пришельцев.
– Их тысяч десять, не меньше, – заметил урядник. Он стоял рядом с есаулом, но я расслышал его слова.
– Это не киргиз-кайсаки, – сказал Юра, оглядывая строй. – Я не знаю, кто это такие, дьявол их раздери.
Я всмотрелся в строй всадников и тоже разглядел, что на них нет малахаев, как на большинстве кочевых воинов. Эти носили на голове красные шапочки, а на теле, под панцирями, черные и темно-серые халаты.
– Я слышал, что Ташкентом правит некий Юнус-Ходжа, – сказал я. – Может, это его войско?
– Юнус-Ходжа уже заключил с нами соглашение о мирном соседстве и доброжелательстве, – ответил Юра. – Так что, это не он.
– И что будет делать командир? – спросил я. – Поедет говорить? Я бы не стал, а дождался, пока сами приедут.
– Тебя забыли спросить, – мрачно отозвался мой жестокосердный приятель.
Впрочем, Серовский явно разделял мое мнение и не двигался с места. Строй пеших казаков ощетинился карабинами. Всадники перед нами волновались и с трудом удерживали коней на месте.
– И долго нам так стоять? – спросил я довольно громко.
Конная лавина перед нами тут же дрогнула и начала разворачиваться, образуя вокруг нас широкое кольцо. Хоть я уже участвовал в нескольких стычках, но привыкнуть к зрелищу окружающих меня всадников было выше моих слабых сил.
– Э-э, а разве нам не надо отойти к линии войск? – нервно спросил я, оглядываясь назад на спасительный прямоугольник казаков.
– Если хочешь, беги туда, – с усмешкой ответил Юра.
И я остался. Благо, что чувствовал себя сегодня получше, да и спасительный штуцер остался при мне. Правда, на ружье не было штыка, но я и не рассчитывал на его помощь при виде такой огромной кучи врагов.
Конница развернулась и за нею показались пехотные части. У этих в руках тоже были ружья, правда, допотопные фитильные, а еще я заметил несколько пушек. Пехота выстраивалась против нас, а еще подвозили ближе артиллерию.
– Ну, ты как хочешь, но я бегу обратно, – сказал я, увидев все это.
– Быстро, занять оборону! – закричал Серовский, развернулся и побежал к своему отряду. Видимо, до его богатырского ума дошло наконец, что это далеко не дружественные нам войска.
Казаки уже и сами сообразили, что дело пахнет жареным и быстро копошились, обустраивая оборонительные позиции. Они таскали ящики и мешки из обоза и быстро укрывались за ними.
Я решил не отставать от командира и бросился следом. Сзади пыхтел и лязгал саблями Юра. Мы добежали до укрытий почти одновременно и спрятались за ними. Так получилось, что казаки образовали оборону рядом с прудиком, возле которого мы ночевали, так что наш отряд не остался без воды.
– Сколько человек в отряде? – спросил я у Юры.
Тот пожал плечами, а молодой урядник ответил, злобно покосившись на меня:
– Сто двенадцать вместе с есаулом и адъютантом. А вот ты нам на беду попался, с тобой сто тринадцать получилось, чертова дюжина.
– Вы что же, верите в плохие приметы? – недоуменно спросил я и по сердитым взглядам, которыми одарили меня многие казаки неподалеку, понял, что до прогресса науки и торжества материализма еще ой как далеко. – Господа, это же смешно.
На стороне врага бахнули пушки. У неприятеля заржали испуганные кони, метнулись в сторону. Наши-то скакуны привычны к грохоту.
Ядра легли далеко от нашей позиции. Серовский приказал двадцати казакам рыть траншею. Они схватили мотыги и вгрызлись в податливую землю.
Затем ударил наш «единорог». Этот стрелял точнее и бомба взорвалась прямо посреди вражьего конного строя, благо их было много и они толпились в одну кучу.
– Получайте, твари, – азартно сказал Юра.
Канониры бросились перезаряжать «единорог», а со стороны неприятеля раздались нестройные ружейные выстрелы. Расстояние до нас было слишком большим и пули попросту не долетали до нас.
– Не отвечайте им, пусть тявкают, – сказал Серовский, шагая внутри нашего импровизированного редута. – Стреляйте, только когда приблизятся на расстояние выстрела, по моей команде. Берегите боеприпасы!
Он заметил меня со штуцером в руке и гневно спросил:
– А ты чего прохлаждаешься, ваше благородие? Ну-ка, марш копать траншею. Ты арестант, забыл что ли?
Мне всучили мотыгу, отобрали ружье и погнали на тыловые работы. Ну что же, лучше заниматься делом, чем маяться в укрытии. Как раз в этот миг снова выстрелил наш «единорог», в то время как противник до сих пор перезаряжал свои пушки.
Снова пострадав от нашей меткой стрельбы, вражьи войска подались назад, расширив кольцо окружения. Только пушки его остались на месте и вели по нам медленный и безрезультатный огонь. Я копал окопы вместе с другими казаками, высунув язык от жары. От выстрелов «единорога» и падений вражеских ядер содрогалась почва и в траншею осыпалась земля.
Мы копали до полудня, а потом нас сменили. За все это время ситуация нисколечки не изменилась. Мы продолжали обмениваться с врагами выстрелами, причем с нашей стороны «единорог» звучал все реже и реже, поскольку Серовский экономил боеприпасы.
Враги ни разу не попали по нам, только пару раз ядра ударили о ящики и перевернутые повозки, раздробили их в щепы, но вреда никому не нанесли, только подняли кучу пыли. Половина наших бойцов к этому моменту уже спряталась в траншеях.
Меня посадили по отдельности от казаков, дали галету, сухарь и воды. Я проглотил все в один миг и спросил усталого служаку, сидевшего неподалеку:
– Чего это они на нас не нападают? Боятся, что ли?
Служилый усмехнулся и отер пыльное лицо. Я вспомнил, что во время рытья окоп он старался больше всех, копая землю, как экскаватор.
– Какой там, боятся, скажешь тоже! Просто они знают, что нам некуда деваться, вот и не торопятся.
Действительно, это было похоже на правду. Враги почти не обращали на нас внимания, подняли вокруг нас походные шатры и укрылись в нем от зноя. Жара стояла такая невыносимая, что даже снаряды с неохотой летали в раскаленном воздухе. Ствол «единорога» раскалился до предела, канониры подолгу ждали, пока он остынет, не желая тратить драгоценную воду для остужения.
У противника после полудня от жары взорвались две пушки, не выдержали-таки адского пекла. После этого обмен снарядами и вовсе почти прекратился, достигнув интервала один выстрел в час.
Отдыхать после обеда, никто, естественно, не собирался. Вместо нас копать окопы отправились другие казаки, а мы сели в укрытие с ружьями в руках и следили за врагами. Солнце продолжало припекать и я укрылся от него, соорудив из тряпки нечто вроде бурнуса над головой. Ничего не происходило, вялая перестрелка почти прекратилась, меня клонило ко сну.
– Кстати, почему они так и не поговорили предварительно с нами? – спросил я у все того же казака, что копал с невиданным усердием. – И кто это такие, леший их подери?
Казак с прищуром всмотрелся в ряды врагов. Был он постарше меня и сразу видно, что намного опытней. На щеке шрам, в черных волосах седые пряди, лоб избороздили морщины. Пропустила его жизнь через крупноячеистую терку, ничего не скажешь. Наверное, как и Серовский, воевал чуть ли не с колыбели.
– А чего им с нами разговаривать? – рассудительно спросил казак. – Их много, нас мало. Раздавят, как муху и всего делов. Вот ты когда комара хлопаешь, спрашиваешь его имя?
И опять все вполне логично. Видимо, это какие-то части иррегулярные кокандцев, переодетые в другую униформу, мстят нам за поражения под Туркестаном и Чимкентом.
– А что Суворов сделал бы на нашем месте? – спросил все-таки я, немного покоробленный сравнением с комаром и мухой.
