Одна девочка
Людмила Токарева
"Одна девочка" – волшебная сказка или философский трактат? Впрочем, одно другому не мешает. Были бы крылья – полёт мысли, а ещё мечты, фантазий, дарований, стремлений обеспечен! Совсем как у главной героини – девочки-бабочки, сумевшей взлететь вопреки всему. А вот её маме ещё в детстве крылышки "обрезали", приземлили, лишили мечты… Но благодаря женщинам рода и их древним магическим (читай природным) дарованиям – не всё потеряно…
Людмила Токарева
Одна девочка
Что с человеком может сделать
лишь один луч солнца…
Ф. Достоевский
Зиме вопреки,
Вырастают из сердца
Бабочки крылья
Мацуо Басё
Июльское утро – молочный коктейль, слегка приправленный земляничным сиропом и щепоткой ванили. Ещё до твоего пробуждения кто-то невидимый и неведомый взбил этот волшебный напиток в большой белой чашке и заботливо преподнёс тебе. Густая прохлада снимет ночной жар, утолит жажду. Его белая пенка, что облака, пузырится, приобретает еле уловимый розовый оттенок, плывёт и вот уже тает на глазах, меняя формы и очертания великолепно десерта. И всюду аромат ванили. Он нежно окутывает и вдруг неожиданным порывом ветра проникает в твоё сознание, растекается по венам молочной рекой и воспроизводит на языке вкус лесной земляники – с тех самых кисельных берегов.
Не это ли эликсир вечной молодости? Не та ли самая «живая вода»? Или, может, панацея? На поиски не этой ли чудодейственной микстуры потрачены жизни и жизни неугомонных алхимиков, мудрых целителей и могущественных магов?!
…Раннее утро середины лета. В это сокровенное время и в тебе происходит микс анатомических чувств. Зрение. Слух. Обоняние. Вкус. Осязание. Другие – шестые, седьмые, восьмые… – доселе неизученные и даже неназванные чувства. Перетекая одно в другое, они смешиваются и, предельно обостряясь, концентрируются в самом центре организма. Теперь это Любовь. Она зародилась здесь, в человеческом сердце.
Пей же свой молочный коктейль! Не спеша. Глоток за глотком. Наслаждайся волшебным снадобьем. А наполнившись – воспари! Лети, не бойся, ведь ты уже другой.
ЧАСТЬ 1
***
Жила-была одна девочка. Кажется, её звали Леночкой. С виду – обычная девочка. Как и все восьмилеточки – шустрая да любопытная. Как и все северяночки – смелая да упрямая. Как и все деревенские – трудолюбивая да расторопная. Как и все русские – ладная и ликом, и душой, и помыслами.
Обычная – да необычная: больше, чем кто бы то другой, любила Леночка полевые цветы и прекраснокрылых жительниц лугов – бабочек. Лишь минутка свободная – к ним уж девонька мчится.
Замечали, что искренние чувства во сто крат сильней, когда взаимны? А луговые летуньи, лишь завидя Леночку, устремлялись ей навстречу трепещущим радужным облаком. Они считали малышку своей. И неудивительно: голубоглазая девочка всегда наряжалась в яркие платьица, вплетала в русую косу шёлковые ленты, а голову украшала веночками из цветов. В общем, была той ещё модницей! Но, главное, как и бабочки, Леночка радовалась каждому дню, наполненному светом, любила безоблачное небо и сладкий аромат лугов.
Цветочной феечкой прозвал её соседский паренёк. Леночка на это Ильюшке улыбалась – ей нравилось.
Она бы и летала! Только вот не было у неё крылышек… А без крыльев – какой полёт?.. Так… просто прыжки… Но всё же: прыжки протяжные, почти в шпагате! Леночка исполняла их виртуозно, изящно разводя в сторону худенькие ручки, затянутые кисейным шарфом из старого тётушкиного сундука.
Почти крылья! Почти полёт!
***
Леночка жила с мамой, назовём её Катериной, в старом бревенчатом домике за высоким забором на самой окраине села, там, где торопливый ручей шумно впадает в тихую реку. Это с одной стороны дома. А с другой – бескрайние поля.
Признаюсь, двор их мне всегда казался несколько хмурым. Но всё же он выглядел опрятно: на ровненьких ухоженных грядках аккуратными рядками росли овощи во всём их разнообразии.
– Ну не огород, а просто песня! – восхищались соседки.
– Математика! А эта ваша музычка – лишь крохотная часть её! – усмехаясь возражала Катерина.
– Сколько же любви сюда вложено?! – вдохновлённо сжимая у груди ладони продолжали дивиться соседушки.
А молодая хозяйка руки в боки и, согласно кивая головой, ухмылялась:
– Любооовь! Это даааа! Как без любвиии!!! Но исключительно по рас-счё-ту.
Огород изобиловал привычными и диковинными овощами. А вот «бесполезные» растения мама Катя не любила.
– Что цветы! Их не закрутишь на зиму. Ароматы эти твои – пшик – и нету! А из капусты щи сварить можно, – объясняла мать дочери простые истины.
– Но цветы так прекрасны… – вступала было Леночка.
Однако Катерина, зная наперёд всё, что скажет дочка, тут же безапелляционно её прерывала:
– Прекрааасны! Поглядиии-ка!!!
И мать шлёпает на стол увесистый кочан и, тыча на него пальцем, почти взвизгивает:
– Капуста! Вот она – прекрасна! Горох – чудесен! Репа – великолепна! Обед-то каждый день, поди, нужен! Как засосёт под ложечкой, тут-то и вспомнишь, как ароматно пахнет обычная вареная картоха. Лютиками да васильками, моя милая, не наешься!
Катерина говорила это и вместе с тем поражалась сама себе: как она уверенно произносит то, во что сама не очень-то верит, как громко вылетают из неё звуки, как по-взрослому, наверное, она в этот момент выглядит… И как же голос её стал похож на мать… И то, как стоит сложив на груди руки, и то как тыльной стороной кисти убирает непослушный локон со лба, и как не допускает и мысли, что у дочери может быть своё мнение и своя жизнь. Всё, что её пугало и раздражало в матери, тетерь так органично прижилось в ней самой… Катерина покраснела, отвернулась: невыносимо видеть эти глаза, в которых, конечно же, полное согласие, полное принятие, полная покорность. Детские глаза, родные глаза. Глаза похожие на неё, только светлые и чистые, как вода в Онеге в погожий день.
Хоть и была Леночка малоежкой, понимала: сказанное – веский аргумент. Как и сам авторитет матери – хозяйки и единственного взрослого человека в доме. А потому-то большая часть двора безоговорочно была отведена под огород. В его нанавоженной земле бодро рос и отборный картофель, и витаминная морковь, и белокочанная капуста, и сахарная свёкла и бог весть что ещё.
Росли овощи дружно. Что такое сорняки, они не знавали. Опылялись, зацветали и плодоносили своевременно.
Вообще, вся жизнь приусадебного участка велась соответственно таблицам, начертанным на пожелтевших клочках бумаги – пару лет назад Катерина выдрала страницы из отцовской агрономической книги и пришпилила их булавками прямо над кухонным столом. Последнее время она уже в них не заглядывала: интуиция подсказывала, когда нужна подкормка, когда орошение…
Овощи не то побаивались хозяйку, не то уважали. Но в любом случае от научных показателей не отклонялись и приносили богатый урожай, не смотря на все каверзы северного климата и причитания городских горе-огородников, заполонявших село летом до самых краёв – словно корнишоны в трёхлитровой банке.
Если бы это была фантастическая повесть, то я непременно сообщила бы, что овощи и в банки под закрутку сами полезали. Но не буду преувеличивать – ведь это только сказка. Здесь – правда. Да и труд Катерины не стоит недооценивать – огородные дела стоили ей немалого количества времени и мозолей. И ещё эта постоянно ноющая боль в спине!..
Но более всего тяготил страх – страх не справиться с хозяйством и воспитанием ребёнка. Он-то и заставлял молодую женщину трудиться, не поднимая головы, и делать заготовки впрок.
Так же – впрок – она любила дочь. Любила крепко, за двоих. Участь каждой одинокой матери стать лучшим отцом для своего ребенка. Если приноровиться – отлично получается.
***
От остальной части двора огород отделяла узкая бетонная дорожка. Огороженная с обеих сторон сплетёнными между собой железными прутьями, она тянулась от калитки до самого крыльца. По весне, чуть сойдёт снег, дорожка не выдерживала натиска дерзко и бесцеремонно пробивающейся жизни и приобретала ярко-зелёную окантовку. С годами цементная поверхность потрескалась, и по ней сеткой расползлись едва заметные трещинки. Они забились всем тем, что было способно плодоносить. И не успевала Катерина глазом моргнуть, как на дорожке, только её солнце пригреет, вырисовывался фантазийный зеленый орнамент. Крепкий бетон терзали неугомонные побеги – победить его, разумеется, не могли, но изрядно мучали. Сильные и неприхотливые, они, как и всё живое, устремлялись к свету.
Весь май женщина усердно боролась с «этим безобразием». Старалась выдергивать сорняки с корнями. Однако уже в июне Катерина сдавалась, понимая, что трава опять победила. И двор сразу преображался: предупредительно оглядываясь по сторонам, зелень штурмовала его, захватывая всё больше и больше территории. Растительность ползла, куда только могла, обрамляя всё, что попадалось на пути: пузатую ржавую бочку под водосточной трубой, накренившиеся столбы старых качелей, колодец-журавль, прогнившую скамейку и, наконец, начинала подступать к взрыхленной почве огорода….
Так железный заборчик быстро превращался в живую изгородь. Хозяйка смотрела на него разочарованными глазами и только качала головой: «Зарос-таки…» Не зная, что сказать в ответ, забор виновато выглядывал из зарослей, однако всё глубже и глубже в них утопал. Впрочем, тонул он в зелени вьюнка без сопротивления: ползущие стебли не только приятно щекотали прутья, но успокаивали и охлаждали быстро нагревающийся на солнце металл…
Согласитесь, если всё вышеописанное перенести талантливой рукой на холст, получится чудесный пейзаж. И тогда многие из нас назвали бы увиденное не иначе как гармонией. Но только не Катерина! На душе у неё не было покоя. Она понимала: всё это благоухающее зрелище призовёт в её двор (и следом в дом!) полчища насекомых. А это уже катастрофа!
«Бесполезная живность!» – сказала бы Катерина. А может, и говорила так, добавляя: «Не то, что мои курочки!».
И действительно, жили во дворе за высоким забором курочки с петушками. Штук под тридцать цыплят хозяйственная женщина приобрела как-то спонтанно. Естественный отбор позволил лишь пятнадцати из них дорасти до взрослых особей. Но все они были настоящей Катерининой гордостью и уже дали приплод.
***
Всю свою сознательную жизнь бройлеры прозябали на заднем дворе. Не то в гармонии, не то в смирении. А вот их весёлые пушистые выводки жадно хватали от жизни всё, что та изобильно им предлагала, а потому росли не по дням, а по часам. Сумевшие дорасти до пубертатного периода цыплята считали себя лучше своих родителей – любителей покудахтать от безделья и попетушиться по поводу и без. Желторотики (так звала их хозяйка) то и дело помахивали крыльями – родовая память навязчиво нашептывала им, что они – птицы. И они ждали своего часа, своего первого полёта… И всё для этого было: перья и крылья, клюв и цепкие лапы, стремление вырваться и открытое небо над птичьим двором.
Крикливый соседский петух призывал молодняк опомниться и отбросить пустые мечты. Рано по утру он взлетал на высокий забор и вещал: «Пейте как в последний раз из неиссякаемого источника воду, клюйте зёрна, ниспосланные в изобилии вам доброй рукой! Жизнь наша земная коротка, но куриный дух бессмертен». Ненадолго замолкнув и перелетев на другой край забора, он продолжал: «Достойно стать курой-гриль или цыплёнком табака – призвание каждого из курятника! Да – все дороги ведут в кастрюлю с супом! Но именно через кастрюлю лежит путь в наш куриный рай! И это наша судьба».
На петуха-смутьяна ни отцы, ни дети семейства фазановых не обращали никакого внимания. Ни тем, ни другим горлопан не казался ни провокатором, ни пророком. Так: городской сумасшедший забрёл в сельский курятник покукарекать – не больше.
Впрочем, цыплята верили в судьбу. Но безусловно – в счастливую. И потому россказни хромого соседского петуха о «куриной слепоте» считали преувеличением, «петушиные бои» – безвозвратным пережитком, «птичьи инкубаторы» – выдумкой извращенцев, «куриные потроха» – метафорой, а «ножки Буша» – не то запрещенной литературой, не то предвыборной пропагандой. Цыплята мечтали летать – как вольные птицы! Ведь, полагали они, все пернатые равны. Рай они хотели увидеть при жизни!
Родители-бройлеры не были фаталистами. Их не пугали ни кастрюля, ни сковородка, ни гриль. Да и существует ли всё это? Кто видел? Кто докажет?
«Вот когда своими глазами увижу, тогда уверую», – любила повторять Пеструха. Она и её подруги-бройлерши принципиально не замечали крикливого соседского петуха, а подрастающее поколение не понимали. Впрочем, к этому и не стремились. Они, героически выбравшиеся из душного инкубатора, сумевшие переселиться на этот прекрасный просторный двор, выстрадавшие своё счастье, жили на всю катушку и даже думать не желали, что это может однажды закончиться. Бройлеры сладко и вдоволь ели, спали, хлопали крыльями, кудахтали и несли яйца. Рожденные в неволе, они не могли оценить свободный полёт и были склонны к аэрофобии. У Рябы от ощущения невесомости даже во сне кружилась голова, и она падала с насеста, наводя по ночам в курятнике настоящий переполох.
Что чётко знали постояльцы птичьего двора, так это то, что при каждой попытке своевольничества иных кур заносило «не туда». Никто не знал – куда именно. Но всегда становилось на одного смутьяна меньше.
Впрочем, разве это потеря для большого курятника?! Да и поделом! – Всегда та курица казалась какой-то подозрительной.
И потому обычно птичий двор счастливо кудахтал возле полной зёрен кормушки. А полна она от того, что они, куры, – венец творения и верх совершенства, а не потому что хозяйка принесла. Куриных мозгов хватало для осознания своей избранности. Сидя на яйцах, бройлерши наперебой декларировали:
– Хозяйка выбрала нас из сотен и поселила подле себя. Кормит досыта – как на убой. Любит нас.
– И деток наших любит. Видели, как яйца складывает в корзиночку – заботливо и аккуратно.
– Мы – домашняя птица! Особые среди птиц. Плодимся и размножаемся в тепле и сытости. Не то что эти бездомные!
