– Чего тебе, Алеша? – поинтересовалась математичка, не отрывая взгляда от журнала.
– Клавдия Сергеевна, я сегодня на уроке почти ничего не понял.
– Можно мне к вам подойти после уроков?
– Да, подходи после пятого урока в этот кабинет, – легко согласилась она. Я знал, что Клавдия Сергеевна никогда рано из школы не уходила: ей некуда было торопиться. Она часто засиживалась в кабинете математики, проверяя тетради, составляя какие-то планы и занимаясь еще какими-то своими делами.
После пятого урока я вошел в класс и встал в нерешительности в дверях. Мне вдруг стало страшно от моего нахальства. Но жалость к Рыбкину победила, и я, собравшись с духом, бодро спросил:
– Разрешите войти, Клавдия Сергеевна?
– Да ты уже вошел, Алеша. К чему эти церемонии? Садись напротив, открывай учебник и рассказывай, что тебе непонятно.
Я сел за первую парту, которая примыкала к учительскому столу.
– Это непонятно, – ткнул я наугад в учебник.
Клавдия Сергеевна мельком взглянула на страницу, потом на меня и, пожав плечами, сказала:
– Так мы ж еще этот материал не проходили. Зачем ты пытаешься бежать впереди паровоза, Алексей?
Я разозлился на себя за допущенную небрежность, но отступать было поздно.
– Я для себя, для души. Факультативно, – пролепетал я. Клавдия Сергеевна подперла подбородок двумя руками и посмотрела на меня с интересом исследователя насекомых:
– Алеша, у тебя все хорошо? Уже конец учебного года, может, ты переутомился?
Я мысленно затрясся, не замечая, что на самом деле трясусь от страха. У меня в голове что-то переклинило и я, словно выйдя на новый уровень самосознания, широко улыбаясь, сказал:
– Бог любит число пи, и поэтому мне повезло.
Клавдия Сергеевна, услышав эти слова, вздрогнула, сняла роговые очки и размытым взглядом посмотрела в мою сторону.
Алеша, давай сходим в медпункт на первый этаж, – каким-то робким голосом сказала классная руководительница.
Эти слова вызвали у меня еще более широкую улыбку. Навалившееся неизвестно откуда просветление начисто лишило меня робости. Я оценивающим взглядом смерил учительницу и с какойто незнакомой мне самому взрослой интонацией спросил:
– Клавдия Сергеевна, ответьте мне честно, почему вы не замужем?
Математичка побелела и окаменела. На мгновение она показалась мне памятником самой себе. Точнее, бюстом.
– Ты уверен, что вправе задавать мне такие вопросы? – тихо поинтересовалась она. В ее словах не было никакой заносчивости или негодования. Она действительно хотела удостовериться в моем праве вести этот разговор.
– Конечно, – уверенно сказал я. – Вы моя классная руководительница, практически вторая мать. Мне далеко не безразлична ваша судьба.
– Спасибо, Лешенька, за такое доброе ко мне отношение, но есть нравственные нормы, которыми не следует пренебрегать, – с неожиданной твердостью, хотя и дрогнувшим голосом сказала она.
Не знаю, как выкручивался бы я из этой ситуации, если бы не тот самый уровень самосознания, на который неожиданно вывело меня неизвестно что. Клавдия Сергеевна вдруг показалась мне несказанно близким человеком, и я спросил:
– Вы что, никогда в своей жизни не любили?
– Любила, – растерянно произнесла она.
– Вы его разлюбили?
– Нет, просто он меня…
– Послал? – уточнил я.
Клавдия Сергеевна меленько закивала:
– Д-да, именно послал…
– Куда? – не унимался мой уровень самосознания.
– Не могу сказать, слово плохое…
– А вы намекните, – обнаглел я.
– Ну, почти что на ВДНХ, – пролепетала она.
Ее лицо из беломраморного превратилось в пунцовое.
– Клин клином надо вышибать, Клавдия Сергеевна, – веско заметил я. – У меня есть на примете один очень хороший человек. Сорокалетний, почти не пьющий (тут я сделал паузу, отдыхая от вранья), с отдельной двухкомнатной квартирой. Зарплата – приличная, как и положено вальцовщику шестого разряда. Имеет очаровательную собаку…
– Как его зовут?
– Рыбкин.
– А имя?
– Рыбкин, – в раздумье повторил я.
– У меня котик. Могут не ужиться, – вслух подумала Клавдия Сергеевна.
– Рыбкин или Адка? – решился уточнить я.
– Оба, – сказала математичка.
– Еще как уживутся! – просиял я от счастья. – Адка, она же маленькая, меньше крупной кошки.
– А как же я с ним… познакомлюсь, – запнулась Клавдия Сергеевна и посмотрела на меня с ужасом.
– Я его завтра к вам в школу приведу вместо отца.
– В каком смысле? – окончательно растерялась классная.
– В простом. Скажу, что вы за двойку моего отца вызываете и попрошу его сходить вместо него, прикинуться Алексеем Петровичем Смирновым.
– И он согласится? Он что, авантюрист?
– Нет, авантюрист это я, а он просто добрый человек, – искренне сказал я.
– Ну, если так… – пожала плечами Клавдия Сергеевна и вдруг вся затрепетала:
– А если он мне не понравится, или я ему? Если я его не полюблю? Или он меня?
– Сначала нужно узнать человека и попытаться его понять, а уж потом не любить, – выпалил я, не очень понимая смысла того, что говорю.
Клавдия Сергеевна смотрела на меня со страхом и удивлением, будто перед ней был не я, а директор школы Лютиков.
Глава седьмая
Возвращаясь из школы, я с ужасом думал о состоявшемся разговоре. Я вел себя странно и непонятно для меня самого. Но еще больше поражала Клавдия Сергеевна, которая не выставила меня вон, а вела разговор, как со взрослым человеком. Может, я уже неожиданно повзрослел? Или ей так сильно хочется замуж? Я вспомнил свою маму и ее отношения с отцом, которые и отношениями назвать можно было с большой натяжкой. И чего хорошего в этом замужестве, если от него одна морока? Этого я понять не мог. Женитьба – другое дело! Рядом с тобой красивая Она. И добрая. Обязательно надо, чтобы была добрая. Хотя, что толку-то? Вот моя мама добрая, а отец каждый вечер водку хлещет. Жена ему вроде бы и не нужна. Да и я не нужен. Хотя, как знать. Может, он мною еще гордиться будет, а я стану его кормить на старости лет. Что мы знаем про старость лет? Да ничего мы про нее не знаем. Я во всяком случае точно ничего не знаю.
Важно, чтобы Рыбкин и Клавдия Сергеевна понравились друг другу. Я мысленно вжился в образ своей классной и посмотрел на Рыбкина ее подслеповатыми глазами: миловидное лицо, в молодости наверное отбоя от девушек не было. Если трезвый, вообще на артиста похож. Не скажешь, что работяга на заводе: взгляд – дипломированного инженера.
Попытался я посмотреть и на Клавдию Сергеевну. Смотрел, смотрел, но так ничего и не высмотрел. Тетка как тетка. Умная, в очках. Не орет. Дальше мои наблюдения давали сбой: то ли не хватало жизненного опыта, то ли я ничего не смыслил в женщинах. А, может, и то, и другое сразу.
Теперь самое главное – переговорить с Рыбкиным так, чтоб не было рядом отца. Это еще большой вопрос, согласится ли Рыбкин пойти в школу вместо него…
Проблема переговоров с Рыбкиным тет-а-тет разрешилась сама собой: мы столкнулись возле нашей парадной. Он выгуливал Адку, сосредоточенно, словно работал на своем вальцовочном станке. Увидев меня, он, как равному, сказал мне со вздохом:
– Из заводской медсанчасти домой отправили: гипертонический криз, говорят, у меня.
– Обидно-то как! – обрадовался я. – А что это за кризис такой?
– Сказали, не кризис, а криз. Это когда давление высокое. Пора завязывать с пьянкой и с нервными переживаниями. А как это сделать, ума не приложу.
– Так, жениться вам надо, дядя Рыбкин, – сходу пошел я в генеральное наступление.
Рыбкин поморщился, словно гипертонический криз находился у него во рту:
– Глупости только не говори. Какой на хрен жениться? Какая дура за меня пойдет?
– Да есть тут одна на примете, – загадочно сказал я, чувствуя, что меня обволакивает опять то странное состояние, которое я уже испытал во время разговора с Клавдией Сергеевной. – Очень хороший человек. И симпатичная, кажется, – чуть не выдал я своего сомнения.
– Все хорошие женщины, Леша, давно замужем. В свободном поиске – только такие же проблемные, как и я, – махнул рукой Рыбкин.
– А вот и нет! – взвился я, как кострами белые ночи. – Ее ученики любят. Она животных обожает.
В моей башке что-то затрещало электрическим током, и я брякнул:
– Ей, как и вам, человеческого тепла не хватает!
Рыбкин еще немного сосредоточенно смотрел вперед, а потом удивленно взглянул на меня:
– Про тепло сам придумал или она сказала?
– Сам, – поперхнулся я собственной мыслью.
– Ладно, рискнем, – вдруг принял командирское решение Рыбкин.
Наутро мы встретились с Рыбкиным возле парадной, как и договорились накануне, ровно в восемь утра. Он был в непривычном для меня синем костюме в мелкую полосочку и в галстуке, гармонировавшим с голубой рубашкой.
– Как я, не слишком?.. – спросил Рыбкин, и его мандраж передался мне.
– Очень впечатляюще, – искренне сказал я.
В это время дверь парадной резко распахнулась и на пороге появился мой отец, который обычно уходил на завод на полтора часа раньше.
– Привет кавалерам! – бросил он с порога. – А я отгул взял вчера. Дай, думаю, друга подлечу захворавшего. Собрался тебе с утра пораньше кефирчика прикупить. А ты вон каким огурцом тут вышиваешь! Молоток! Жених, ни дать ни взять.
Рыбкин стоял понурый, даже раздавленный. Я, забыв об отделении церкви от советского государства, мысленно молил Бога, чтобы Рыбкина вновь не хватил гипертонический криз.
– Ну, чего приуныли, красавцы?! – продолжал веселиться отец. – Смотрю на тебя, Рыбкин, и аж зависть берет: позавчера еще вешался у себя на люстре, а тут, здрасьте поевши – дом мод да и только!
Рыбкин смотрел на моего отца пустым рыбьим взглядом и вдруг произнес:
– Не завидуй, Алексей Петрович. Зависть есть скорбь по благополучию ближнего.
– Чего-чего? – мой отец откровенно растерялся от его слов. – Что ты сказал?!
– Это не я сказал. Это византийский митрополит Михаил еще в третьем веке нашей с тобой эры.
Мы направились с Рыбкиным в сторону школы. Отец решительно пошел рядом с нами.
– А ты-то куда, Алексей Петрович? – полюбопытствовал Рыбкин.
– Интересное кино получается! – начал вслух рассуждать отец. – Мой сын с моим лучшим другом идут по своим личным делам, а я, видите ли, ни при чем. Я для вас что, черти что и с боку бантик получаюсь?
– Пап, не обижайся, – набрал я воздуха в легкие. – Видишь, как Рыбкину плохо. Я его жениться веду.
Отец споткнулся на ровном месте и дал произошедшему короткую характеристику. Мы какое-то время шли молча, но отец не выдержал:
– На ком хоть? Кто эта счастливая женщина? – с едва заметной иронией поинтересовался отец.
– Моя классная. Клавдия Сергеевна, математичка.
Какое-то время мы опять шли молча. Наконец отец уже без всякой иронии сказал:
– Ты, Леша, вот что. Ты за дверью там постоишь. Рыбкин и без тебя справится. Не мешай опытному девственнику налаживать личную жизнь. Дело тут серьезное. Загубить нельзя: это тебе не гайка-шестеренка. Это человеческий фактор. С ним аккуратно нужно… Отец и Рыбкин пробыли в кабинете математики минут двадцать. То, о чем там шла речь, для меня навсегда осталось загадкой. Скромные наблюдения мало разъяснили ситуацию. Отец и Рыбкин вышли из кабинета математики в смысле настроения – в противофазе. Отец был весел, словно сделал удачное предложение невесте.
Рыбкин, напротив, был задумчив и молчалив.
– А ножки у нее аппетитные! – подмигнул Рыбкину отец.
– Не знаю, я не каннибал, – задумчиво ответил Рыбкин.
