Я собираюсь зачистить этот город не только от русских и ирландцев. До мексиканцев тоже доберусь, но не сегодня.
У вращающихся стеклянных дверей я резко останавливаюсь. На секунду вместо холла вижу душный терминал в порту Барселоны пятнадцать лет назад.
Наша семья обеспечивала карналам 1чистый коридор для грузов. Мы отвечали за логистику и безопасность и не лезли в содержимое контейнеров. Я был еще солдатом, следил за погрузкой и был уверен, что они везут кокаин, пока один из их людей не оставил железную створку приоткрытой.
Через щель я увидел людей внутри. Отец стоял рядом и сразу все понял по моему лицу.
— Не наше дело, Доменико.
Я ничего не сделал. Дверь захлопнули, а я так и остался стоять на месте. Но сегодня я не собираюсь облегчать ублюдкам работу.
Наконец толкаю стеклянную створку и захожу в здание. Администратор у стойки узнает меня и заметно бледнеет. Молча протягивает мне плотную пластиковую карточку с выгравированным номером тринадцать и указывает на проход.
На втором этаже нахожу свою ложу. Со стороны зала ее закрывают плотные портьеры, зато отсюда хорошо видны сцена и партер. Внутри только кожаное кресло, низкий столик и закрытая бутылка виски. Оставляю выпивку нетронутой, опускаюсь на сиденье и рассматриваю собравшуюся публику.
Внизу неспешно переговариваются богатые и влиятельные выродки, привыкшие прятать свои пороки за закрытыми дверями. Большинство лиц мне знакомы хотя бы по досье. Сенатор Кларк с масленой улыбкой шепчет что-то на ухо азиатскому банкиру.
Через пару столиков от них сидит греческий судовладелец Венес. Год назад его помощник «случайно» упал за борт яхты во время шторма, а спустя неделю труп нашли наполовину обглоданным рыбами. Сейчас грек по-отечески поглаживает девушку по открытому плечу, хотя она годится ему во внучки.
Отворачиваюсь и проверяю своих. Марко стоит у бара и, заметив меня, лениво поправляет запонку. В другом конце зала Елена вертит в пальцах бокал шампанского и поддерживает светскую беседу с соседкой. Она легко сходит за скучающую жену нефтяного магната. Никто из присутствующих не подумал бы, что под ее платьем от-кутюр спрятан нож, а в сумочке лежит пистолет с глушителем.
Спустя десять минут у главного входа начинается движение.
Смирнов появляется первым. Грузный пахан Братвы медленно оглядывает присутствующих, задерживая взгляд на знакомых лицах. Следом, едва не наступая русскому на пятки, входит МакЛин. Лидер Вестиза выглядит рядом с ним почти комично: дерганый, суетливый, постоянно крутит головой.
Оба занимают места в первом ряду, демонстративно оставив между собой несколько пустых кресел. Когда их взгляды пересекаются, Смирнов снисходительно ухмыляется. МакЛин в ответ презрительно фыркает и отворачивается к сцене.
Когда выводят первую девушку, зал оживает. Ведущий расхваливает «товар», ставки летят с разных сторон. Смирнов поднимает карточку. Через несколько секунд МакЛин перебивает цену, даже не посмотрев на девушку. Когда сумма доходит до абсурда, в торги вступают мои люди.
Так, одну за другой, мы забираем девять девушек. Но я пришел сюда не за ними, а чтобы сорвать вечер Смирнову и МакЛину и посмотреть, кто первым потеряет контроль.
После очередного удара молотка гости перестают перешептываться и уже открыто следят за первым рядом. Смирнов дергает узел галстука. МакЛин барабанит пальцами по подлокотнику, а по шее расползаются красные пятна.
— А теперь, дамы и господа, — тянет аукционист после короткой паузы. — Наш эксклюзивный лот.
На сцену выводят последнюю пленницу. Зал гудит от возбуждения, сумма ставок пробивает миллион за первую же минуту. Я отвлекаюсь от наблюдения за Смирновым и МакЛином и смотрю вниз.
Женщина стоит под софитами в фиолетовом кружевном белье — стройная, атлетичная, с бледной кожей и светлыми волосами, туго стянутыми на затылке. В отличие от остальных не плачет и не пытается прикрыться. Просто держится прямо, чуть подняв подбородок, и смотрит перед собой.
Подаюсь вперед, пытаясь рассмотреть лицо человека, которого здесь быть не должно. Ее черты слишком знакомы. Нет. У Софии не было россыпи мелких родинок на щеке.
— Полтора миллиона! — выкрикивает русский.
— Два! — МакЛин вскакивает с места.
Ведущий размахивает руками, подогревая толпу, но я почти не слышу новые ставки. Еще минуту назад мне было важно лишь, кто из двух ублюдков первым сорвется. Теперь я слежу только за женщиной на сцене.
Взяв со столика свою карточку, поднимаюсь на ноги, отдергиваю портьеру и громко произношу:
— Десять миллионов.
Все присутствующие как по команде поворачивают головы к моей ложе. Смирнов и МакЛин узнают меня почти сразу. У обоих лица перекашивает от злобы, но ни один не поднимает карточку.
Аукционист замирает с приоткрытым ртом, но быстро приходит в себя и трижды бьет деревянным молотком.
Я только что купил человека. И понятия не имею, что буду с ней делать.
После оформления бумаг охранник провожает меня по коридору в отдельную комнату, где покупатель может остаться наедине со своим «приобретением». Мне нужно вернуться в зал и проконтролировать последствия собственной выходки. Вместо этого все, о чем я могу думать, — незнакомка в фиолетовом.
Когда парень открывает передо мной дверь, я молча переступаю порог. Комната залита сумеречным светом. Черные стены, позолоченные багеты, единственная настольная лампа у кровати — дешевая имитация интимности. Организаторы явно рассчитывают, что покупателям нравится такая обстановка. Мне хочется включить пожарную сигнализацию и вывести отсюда всех.
Вместо этого нащупываю на стене панель управления и включаю верхний свет на максимум. Пленница сидит на краю застеленной черным сатином кровати, опустив голову.
Позволяю себе мгновение изучить ее вблизи. Она красива, но не для меня. До сих пор не понимаю, зачем вообще выбросил столько денег, не подумав о последствиях. Однако пользоваться ее беззащитностью, как собирались другие, я не стану.
Она напугана, но держится и не бьется в истерике. Плечи напряжены, спина выпрямлена, пальцы с силой цепляются за простыни. Как будто уже смирилась со своей ролью и готова выполнить любой приказ.
— Встань, — произношу я и делаю шаг вглубь комнаты.
Девушка вздрагивает и поднимает на меня взгляд, в котором легко считывается безмолвная мольба о пощаде. Я уже видел это выражение много лет назад. Но сейчас не время и не место предаваться воспоминаниям.
Несколько секунд блондинка изучает меня, затем поднимается и нерешительно подходит ближе. Останавливается в метре от меня и медленно поднимает голову.
— Что мне сделать, господин? — спрашивает хрипло.
От слова «господин» меня передергивает, и я хочу вернуться в зал и пристрелить тварей.
— Отпустить тебя я не могу. Пока. Но ты нужна мне не для секса.
— Тогда что вы хотите?
Мне нужно просто вывести ее отсюда. Желательно так, чтобы она не шарахалась от каждого моего движения и не попыталась сбежать при первой возможности. Но если сейчас сказать, что я ничего от нее не хочу, она все равно не поверит.
— Будешь работать на меня. Это все, что тебе нужно знать сейчас.
— Почему вы хотите мне помочь? — настаивает она. — Что вам нужно на самом деле?
Если бы она не была так похожа на Софию, возможно, я даже не поднял бы карточку, а ее забрал бы кто-нибудь из моих.
Но я медлю с ответом. Сходство — слишком простой ответ. К тому моменту, когда назвал цену, я уже прекрасно видел, что передо мной другой человек. И все равно полез в торги лично.
— Мои причины забрать тебя отсюда сугубо личные и к тебе отношения не имеют. Всех остальных забрали мои люди. Их спрячут, а когда станет безопасно — отправят домой.
— У меня ведь нет выбора?
— Нет.
— Хорошо, — выдыхает девушка обреченно. — Я согласна.
— Мы сейчас же уходим из этого гадюшника. Одежда есть?
Она опускает взгляд на голые колени и качает головой.
— Нет, господин. Только то, что на мне.
Матерюсь сквозь стиснутые зубы, снимаю пиджак и протягиваю ей.
— Одевайся. Как тебя зовут?
Девушка торопливо укутывается в плотную ткань, скрывающую тело почти до середины бедра.
— Анастасия… Или просто Настя.
— Значит, русская, — задумчиво произношу я и слежу за тем, как она неловко одергивает полы, стараясь не делать лишних движений, словно боится спровоцировать. Но как бы мне ни хотелось выяснить, почему она оказалась здесь, расспросы оставлю на потом.
— Держись рядом и молчи, кто бы что ни сказал.
Не дожидаясь ответа, кладу ладонь ей на поясницу поверх пиджака и веду к двери. Она напрягается, но послушно следует за мной. В этом крыле здания есть служебная лестница, которая ведет к приватному выходу. Я хоть и не рассчитывал возвращаться домой не один, но заранее распорядился подогнать туда машину и отпустил водителя.
На улице жду, пока Настя устроится на пассажирском сиденье, и сажусь за руль. По пути краем глаза замечаю, как она затравленно оглядывается по сторонам. Однако чем дальше мы отъезжаем от здания, тем заметнее спадает ее оцепенение.
Но я слишком хорошо знаю, как работает эта блядская система. Мексиканцы следят за каждой проданной женщиной в течение первого года. Если покупатель просто отпускает ее на все четыре стороны, картель быстро находит беглянку, и круг замыкается.
Отпустить Настю сейчас — значит снова обречь на аукцион. Чтобы выжить, ей придется играть по моим правилам.
Стараюсь не гнать, чтобы не спровоцировать у нее лишнюю панику, и в тишине мы добираемся до пентхауса. Заезжаю на подземный паркинг. Выбравшись из машины, обхожу капот, открываю пассажирскую дверь и протягиваю руку.
Анастасия сидит, обняв себя за плечи, и хотя в салоне работает обогрев, ее все равно заметно колотит.
На улице обхожу капот, открываю пассажирскую дверь и протягиваю руку. Она секунду мешкает, переводя настороженный взгляд с моего лица на раскрытую ладонь, но все же принимает помощь и выбирается наружу, придерживая полы пиджака.
В лифте Настя сразу забивается в дальний угол просторной кабины, сохраняя между нами максимальную дистанцию. Я не приближаюсь, лишь краем глаза наблюдаю за тем, как она внимательно следит за меняющимися цифрами на табло.
Когда металлические створки разъезжаются, пропускаю ее вперед. Настя делает несколько неуверенных шагов в полутемную гостиную и останавливается посреди комнаты, не решаясь двигаться дальше. Умная система реагирует на присутствие и плавно включает приглушенный свет.
— Здесь ты в безопасности, — нарушаю я тишину. — Никто не посмеет прикоснуться к тебе и пальцем, пока ты находишься под моей защитой.
— Даже вы?
— Это последнее, о чем тебе стоит беспокоиться, — усмехаюсь я, спокойно встречая ее взгляд. — Тебе не нужно отрабатывать свое спасение в моей постели.
Настя прищуривается, и я совершенно этому не удивлен. Мало кто способен поверить в то, что секс меня практически не интересует.
— Завтра обсудим твою работу. Сейчас тебе нужно отдохнуть, — продолжаю я, выдерживая паузу. — Но прежде чем покажу твою комнату, уясни одно: с этого момента ты будешь слушаться меня во всем…
— Абсолютно во всем? — Она хмурится и сильнее впивается пальцами в ткань.
Хорошо. Значит, характер из нее все-таки не выбили.
— Во всем, что касается твоей безопасности. Остальное меня не интересует.
Глава 2. Анастасия
Незнакомец проводит меня в роскошную спальню, и я автоматически осматриваюсь. Это рефлекс, въевшийся под кожу за недели плена: сначала ищи угрозу, потом пути отхода.
В центре — широкая кровать, застеленная покрывалом. Тяжелые шторы плотно задернуты, перекрывая свет уличных фонарей и окутывая спальню полумраком. Ни видимых камер в углах, ни темных проемов, ни мест, где кто-нибудь мог бы прятаться. Здесь вообще нет личных вещей, поэтому комната кажется нежилой. Но в воздухе витает едва уловимый шлейф терпкого парфюма для дома с табаком и ванилью.
Мягкий ворс ковра приятно щекочет босые ступни, но я не могу поверить этому теплу. Еще три часа назад я стояла на ледяном, грязном бетоне. Плотнее запахиваю пиджак и украдкой изучаю мужчину. Застыв у двери, он не пытается приблизиться и оставляет между нами несколько метров.
Его английский звучит слишком хорошо, почти без акцента. Но сам он не похож на американца. Квадратная челюсть, резкие высокие скулы, нос с горбинкой и оливковая кожа. Густые темные волосы небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Глубоко посаженные голубые глаза.
Скорее итальянец. Может, испанец.
Кто бы он ни был, на спасателя этот человек явно не тянет. Его обещание не причинять мне вреда ничего не значит. Я не верю, что кто-то делает подобное из добрых побуждений. Тем более мужчина, который только что отдал за меня несколько миллионов. Ему что-то от меня нужно — я просто пока не понимаю, что.
Снова прокручиваю его слова. Если он действительно не собирается тащить меня в постель и заставлять выполнять любые его прихоти, зачем вообще меня купил? На мгновение в голову лезет даже мысль про органы. А может, ему нужно живое прикрытие перед консервативной семьей? Или у него есть жена-садистка, а я — изощренный подарок для ее развлечений?
Вариантов можно придумать десятки, но спорить все равно нельзя. Это я усвоила очень быстро. Слезы и слабость лишь подталкивают их к новым унижениям и насилию.
Выпрямляю спину, и ткань пиджака неприятно задевает кожу. Память тут же возвращает фантомное жжение после хлыста, сырой бетон под ногами и тяжелый запах подвала.
Мексиканцы мазали нас какой-то резко пахнущей дрянью и следили, чтобы к аукциону на «товаре» осталось как можно меньше следов. Большая часть ран успела зажить, но на внутренней стороне бедра все равно остались несколько небольших глубоких шрамов. Однако я все равно помню каждый удар хлыста. Каждую секунду унижения.
— Нравится? — спрашивает мужчина, и я вздрагиваю от неожиданности.
Мой загадочный покупатель все так же стоит у входа, прислонившись плечом к косяку, и внимательно наблюдает за мной. В его взгляде есть интерес, но какой-то неправильный. В нем нет ни похоти, ни предвкушения власти. Может быть, жалость? Оценка?
— Я… не знаю, что сказать, — признаюсь и облизываю пересохшие губы. — Все это совсем не то, чего я ожидала.
— А чего ты ожидала? — Он приподнимает бровь и делает шаг в комнату.
Шарахаюсь назад и цепляюсь пяткой за ворс ковра. Нелепо взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, и успеваю ухватиться за край комода. Вжимаю голову в плечи и зажмуриваюсь, ожидая удара. Но ничего не происходит.
Мужчина замечает мою панику, мгновенно замирает и негромко произносит:
— Я не причиню тебе вреда, Анастасия.
Тяжело дыша, смотрю на него снизу вверх и выплевываю:
— Вы купили меня как вещь на базаре. Разумеется, я боюсь.
Жду, что он разозлится на дерзость. Шагнет ближе, ударит по лицу и жестко напомнит, кому я теперь принадлежу. В подвале за любое неповиновение, даже за взгляд исподлобья, наказывали сразу — хлыстом или сапогом в живот. Переставляю ноги по мягкому ворсу, распределяя вес так, чтобы удержаться после удара.
Но он остается на месте и не пытается наказать меня или взять силой. В этом есть что-то странное, почти человечное, и от этого становится только хуже.
— Кто вы? — хриплю я. — Что вам от меня нужно? Вы так и не ответили.
Он молчит несколько секунд и засовывает руки в карманы брюк, словно решает, какую именно часть правды мне можно открыть.
