Можно было бы соврать, но Рене никогда не врал Абеляру.
– Нет. Работы нет.
– Что тогда? Ты встрял в переделку?
Рене прикинул, можно ли считать Амайю переделкой, и ответил:
– Тоже нет.
– Тогда что с тобой? Ты никогда не был столь плох! Сколько тебя помню, ты был усердным учеником, умным и трудолюбивым. Куда все пропало?
Рене задумался. Поразмыслив, решил сказать магистру часть правды.
– Магистр, у меня были дела в городе. Я использовал вестника, это отняло кучу сил. Честное слово, после вашего гуляша я воспрял!
– Ну смотри. – Абеляр притопнул ногой. – Чем бы ты там ни занимался – прекращай. Эльбор грозится оставить тебя на второй год! Твои городские дела сильно тебе вредят, Рене. Заканчивай с ними и берись за учебу. Ты доел?
– Да.
– Тогда иди. И не заставляй меня больше искать тебя по всей академии.
Выйдя от Абеляра, Рене не пошел к себе. Удивительно, но, несмотря на выволочку от магистра, настроение оставалось хорошим. Рене вспоминал, какой сегодня видел Амайю, представлял, как будет замечательно, когда они снова встретятся вживую… В голове уже возник план, как можно это сделать…
Магистр прав: хватит тратить силы на вестников. Хватит любоваться издалека. Рене хочется держать Амайю в своих руках, говорить с ней вживую, целовать ее.
Тогда он, наконец, успокоится и возьмется за учебу.
Окрыленный Рене поднял голову к темнеющему небу и тихонько пропел:
– В этом мире жестоком, где нежность как слабость,
Где, чтобы выжить, ты вынужден биться,
Я набрался неслыханной наглости!
Я! Позволил! Себе! Влюбиться![1]
Влада отодвинула ноутбук и усмехнулась. Нет, современная песня панк-группы, конечно, соответствует настроению, но из романа ее лучше вычеркнуть…
Глава 7
Субботний день оказался ясным и свежим. Влада, замотанная шарфом поверх пальто, вышла из метро и направилась по Среднему проспекту Васильевского острова к университету. На переходе через Восьмую линию заметила знакомую спину и прибавила шагу.
– Стас!
Он обернулся и широко улыбнулся. Подался навстречу, будто попытался обнять, но на полпути передумал. Влада сделала вид, что ничего не заметила, и они пошли рядом.
– Вчера мне звонит начальник. – Стас говорил медленно, обстоятельно, будто обдумывая и подбирая каждое слово. – Ну, ты знаешь, руководитель Аппарата. Звонит и говорит, мол, как хочешь, но чтобы завтра пришел на работу.
– А ты?
– А я говорю: «Никак не хочу».
Влада усмехнулась, искоса глядя на собеседника. Какой все же у Стаса красивый профиль! В литературе такие профили называют чистыми. Нос идеально прямой, губы четко очерчены. А ресницы какие длинные…
– Я ему объясняю, что при устройстве на работу четко обозначил свои приоритеты. Мне надо закончить магистратуру. Я и так слишком много времени потратил, пока был в академе – между прочим, во многом из-за работы.
– А он?
– А он начал на меня наезжать, мол, это работа, и нечего…
Влада с интересом слушала, что говорил начальник Стаса, что отвечал сам Стас, и могла бы наслаждаться монологом еще долго, но внезапно сбоку, то ли с Шестнадцатой, то ли с Четырнадцатой линии (Влада не особенно обращала внимание, где они идут) вышел бомж.
Бомж как бомж: ничего необычного. Лохматый мужик в засаленной драной куртке, в ушанке, помнившей, вероятно, еще Петербург Раскольникова, в резиновых сапогах. Перед собой он толкал тележку с надписью «Дикси», в которой горкой был нагружен всякий хлам. К тележке же были примотаны большие пакеты, громыхавшие бутылками и банками.
Бомж подошел к мусорке, заглянул в нее, ухмыльнулся и сунулся в нее обеими руками.
Владу передернуло.
– Стас, давай улицу перейдем.
– Зачем? Нам тут к универу по прямой.
– Пожалуйста! – Влада кивнула на бомжа, рывшегося в мусорке. Если бы они продолжили идти прямо, прошли бы рядом с ним.
– О как! – Стас с прищуром посмотрел на Владу, но повернул к пешеходному переходу. – А ты из брезгливых, оказывается.
– Не в этом дело. Просто некомфортно мне рядом с людьми, оказавшимися на обочине жизни. Я их боюсь.
– Боишься бомжей днем на светлой улице?
Влада вздохнула:
– Вот ты сказал, и зазвучало по-дурацки. Это что-то иррациональное. Я не могу объяснить, но мне тяжело рядом с нищими, с маргиналами всякими…
Стас усмехнулся:
– Звучит так, будто боишься от них заразиться. Но я тебя понимаю, действительно противно видеть, что человек довел себя до копания в помойках. Хотя знаешь, исследования показывают, что такие люди сами виноваты в своем образе жизни…
Они шли уже по другой стороне дороги, бомж со своей тележкой остался позади, но незримо преследовал Владу, оставаясь с ней неясным и очень неприятным образом. Влада слушала Стаса вполуха, зная, о чем он говорит. Да, действительно, проведенные социальные эксперименты показывают, что часть бездомных возвращается на улицу даже тогда, когда им предоставляют работу и жилье. Влада могла бы добавить, что на улицах есть и имеющие дом бомжи – люди с пропиской и даже правом собственности на жилье. Просто они не приходят домой. Им незачем.
Как мерзко он сунулся в мусорку обеими руками…
Владу передернуло. К счастью, Стас этого не заметил и перевел тему на что-то другое, бомжей никак не касающееся. Так, болтая, они подошли к Двадцать второй линии, повернули за угол, и уже через четыре минуты Стас открывал перед Владой тяжеленную дверь.
Пройдя по обшарпанным за столетия и не поддающимся никакому ремонту ступеням, магистры взошли на первый этаж, поздоровались с охранником, приложили карточки к турникетам.
– Не помнишь, пятьдесят вторая аудитория на каком этаже?
– На пятом, – вздохнула Влада. – На лифте или пешком?
– Конечно пешком! Где наша не пропадала, наша везде пропадала.
Влада прыснула, и они направились к ведущим на лестницу дверям.
Когда ноги принесли их наконец на пятый этаж, до пары оставалось еще минут пять.
– Ну, я сейчас. – Стас кивнул в сторону мужского туалета. – Припаси мне там местечко на первой парте.
– Ага, – согласилась Влада и направилась к аудитории, в раскрытую дверь которой уже заходили однокурсники.
И в этот момент у нее в сумке зазвонил телефон. Влада ответила не сразу: айфон завалился на самое дно, и понадобилось время, чтобы его отыскать. Она торопилась: мама не будет долго ждать, решит, что дочь занята и не может говорить, и отключится. Что звонит именно мама, Влада не сомневалась: только на ее звонки стояла симфония Моцарта.
Наконец телефон ткнулся в руку.
– Привет, мам!
– Доча… тут такое дело… кое-что произошло… – Голос матери звучал странно, совсем на нее непохоже. Будто ей трудно говорить, а вообще-то мать Влады без труда подбирала нужные слова.
Влада испугалась.
– Что?! Мама, что произошло?
– Доченька… мне папа позвонил…
Влада опешила. Дедушка умер три года назад…
– Мама… Мама, у тебя точно все в порядке? Ты же помнишь, мы его похоронили…
В голове появились странные мысли. Нет, нет, конечно, о чем речь, нет никакой путаницы, Влада сама приходила в больницу в последний день, видела дедушку в гробу…
– Доченька… – дрогнул голос мамы. – Ты меня не поняла, доченька. Я не про дедушку. Я про твоего папу. Про Лешу.
В первое мгновение слова «папа» и «Леша» не складывались у Влады в голове. Но она мысленно покрутила их, как крутят кусочки головоломки или пазла, и… бац. Совпало.
Влада поняла.
– У меня, мама, папы нету.
– Владочка, я понимаю! – Дрожь в материнском голосе усилилась. – Но он звонил и сказал, что болеет сильно, хотел бы увидеться с дочерью…
– Аааа… – Влада ощутила, как внутри поднимает голову ярость, притупленная за годы, но зародившаяся давно, около двадцати лет назад, когда маленькая девочка поняла: папа больше не придет. – Дочерью? И что ж ты не сказала, что у него нет дочери? Что дочери бывают у тех, кто их растит, кто их любит и воспитывает, а не у тех, кто свалил и десятилетиями не появлялся?
– Влада, – голос мамы стал тверже, – я все понимаю, но это твой отец. Не было бы его – не было бы тебя.
– Не было бы его, был бы другой мужчина. Я была бы другой. Как бы то ни было, я не считаю, что должна видеться и строить отношения с бросившим меня человеком.
– Я просто подумала, вдруг ты захочешь…
– С чего бы? – Владу трясло. – Он не появлялся двадцать лет! Двадцать лет, мам! А теперь он заболел, говоришь? И что? Может быть, ему денег надо, уход? И он решил: «О, у меня ж там еще дочка завалялась, пусть выполняет свой дочерний долг!» Да пошел к черту!!! Не смей мне больше про него говорить, не смей предлагать встречаться с ним! И уж тем более не вздумай давать ему мой номер телефона! Его для меня нет! Нету, понимаешь?!
– Понимаю, – тихо ответила Елизавета Павловна.
– Ну и славно, – хрипло проговорила Влада. – Разговор окончен. Ты извини, если тебе больше нечего сказать, то у меня много дел.
– Хорошо, по…
Влада не дослушала.
Ее колотило, руки тряслись, начало ломить в висках.
– Ты кричишь на ведь коридор.
Спокойный голос. Знакомый. Влада обернулась и встретилась взглядом со Стасом.
– У тебя слезы в глазах стоят.
– Да, я чувствую. – Влада сморгнула, тяжелая капля упала на свитер, повисла на нем одиноким стразом.
Стас порылся в кейсе, достал упаковку бумажных платков, протянул Владе.
– Пойдем-ка, дорогая моя, посидим где-нибудь на скамеечке. Опоздаем минут на пятнадцать, но в таком виде все равно на пару идти нельзя. Да и началась она уже, так что все равно мы опоздали.
Они дошли до закутка в конце коридора, где Влада села на скамейку, прижала бумажный платок к глазам, стирая косметику вместе со слезами.
– Стас, ты иди на занятия, я подойду.
– Не… – Однокурсник сел рядом, очень близко, положил Владе ладонь на плечо. – Тебя одну оставлять как минимум негуманно. Что произошло?
Влада вздохнула.
«Рассказать? А почему бы и нет? Стыдно… стыдно признать, что была брошена собственным отцом».
– Влада! Колись!
Влада взглянула Стасу в глаза. Почувствовала, как его рука соскользнула с ее плеча, обняла за талию и притянула ближе.
«А ведь ему не все равно, – внезапно поняла Влада. – Он ведь мог пойти прямо в аудиторию, но услышал меня и пришел сюда».
Влада вздохнула:
– Мой папа связался с моей мамой и сказал, что хотел бы со мной поговорить.
– А это проблема?
– Для меня – да. Мы не виделись лет двадцать. Однажды я пришла домой из школы, я тогда в первом классе училась, а мама сидит за столом на кухне вся зеленая. А папы нет, и его вещей нет. И все. Он со мной даже не попрощался, даже не объяснил ничего. Это потом, когда я стала сильно старше, мама сказала, что он завел другую семью.
– А… Дай угадаю: у него что-то случилось, и он решил воссоединиться с дочерью?
