Взяли на рогатины двух медведей. Одного самолично завалил Святослав: «Неплохое времяпровождение – охота, но надо оброк собирать», – велел трогаться в путь.
Долго не встречали никакого жилья. Проводником князь поставил богатыря Медведя.
– Братка, – гудел Богучар, с высоты коня обратившись к недовольно морщившемуся Дакше, развалившемуся в санях и часто трущему ладонью сизый нос. – Простыл что ли? Не должон в меховой шубе. Может, от плети Люта рассопливился? Опять же через шубу не больно, а только блох погонял, – трубно заржал, напугав присевшего на задние ноги и всхрапнувшего жеребца. – Ждан, куда правишь, сейчас в овраг тятьку низвергнешь, – подтырнул племяша. – Двадцать лет, а пузень отъел как у батьки сорокалетнего, даже через шубу выпячивается, и щёки хомячьи нагрыз, – трунил над молодым парнем. – С Доброслава пример бери. Крепок, силён, и к тому же – княжий щитоносец.
– Зато гол – как сокол, – недовольно буркнул Ждан. – Мотри, сам в овраг не грохнись, чего к сыну привязался? Привыкли мечами да плётками размахивать. Ну, ничё-ё. Приедете когда-нибудь в Новый город… Быстро носы посворачиваем.
– Опять, братец, грубишь. Язык у тебя, словно у бабы – чисто помело. За дело, видать, плетью воевода попотчевал. А мы с Доброславом нацелились из похода на хузар товару привезти: поволоки ромейские, пряности разные… Слыхал, в Новом городе оне мигом расходятся… Ну-у, ежели тебе не надо…
– Стой, стой, братка Богучар, не горячись, как калач из печи. Ишь, пламень какой. Шелка и пряности вези, серебра за них щедро дам, не обижу, – аж затрясся от будущего прибытка Дакша.
– О-о! Сам-то как вскипел, когда о наживе пронюхал, – усмехнулся Богучар. – Ждана в Киев пришлёшь, пусть лавку откроет и торгует, – неожиданно осчастливил племяша дядька.
– Не знаю, тятька отпустит? – надеясь на поддержку богатырского родственника, робко глянул на отца Ждан.
– Будешь ныне в торге удачлив, отпущу, – пообещал отец.
– Расторгуюсь с прибытком. Посуду крашеную новгородскую для селян взял. Железные изделия разные нашенских ковалей: топоры там, ножи, а для жёнок ихних с доцами – украшения и обереги всякие.
– Молодец. А я, братка, два воза соли везу, а для вотчинной знати – вина ромейские, одёжу богатую, изделия из серебра и злата.
Богучару прискучил купеческий разговор, и, по-доброму попрощавшись, он направился в голову обоза, где ехали князь с Доброславом и воевода Лют.
Миновали несколько селищ, и опять по бездорожью, по замёрзшим рекам, по скованным льдом озёрам, куда не ступала нога человека, а виднелись лишь заячьи следы, а то и лося, оленя или кабана, выбрались, наконец, на проезжий тракт.
– Искоростень древлянский, а следом и Овруч будет, – вытянув перед собой руку, известил князя Медведь. – Местный древлянин, за мзду небольшую, дорогу указывает. А ежели просто плетью выдрать, в какие-нибудь болота заведёт.
– Понятно. Действуешь с помощью кнута и пряника, тьфу ты, браги. Нужны твоему древлянину пряники, как собаке – пятая нога, – хмыкнул Святослав. – Местный воевода не очень-то торопится встречать, – проехали узкий мост и растворённые настежь ворота.
– Сначала трапеза полуденная, а после на площадь пойдём, дань принимать, – не слишком довольно поглядывая на киевского князя, стоя у крыльца терема, поклонился ему древлянский воевода.
Насытившись и отдохнув, Святослав вместе с воеводой и гридями вышли на утоптанную площадку, которую местные называли погостом. Заинтересовавшись, Святослав оглядел кадки с мёдом, кули с зерном, пушнину, благодушно кивнув поклонившимся ему смердам в овчинных тулупах и заячьих малахаях, притопывающих от мороза и обивающих себя руками в меховых рукавицах.
– Здрав будь, княже, – кланялись ему местные и прибывшие с ним купцы.
На площади во всю уже кипела торговля, и услаждали слух продавцов и покупателей трещотки, дудки, бубны и два зычно гудящих охотничьих рога – то, отведавшие для сугрева хмельного мёда гриди Горан и Молчун, веселили местных девок.
– Через девять месяцев после отъезда точно два новых древлянчика на свет божий вылупятся, – усмехнувшись, потёр мочку уха с серьгой Святослав.
Погостив у древлян, княжий обоз, по совету проводника-древлянина, повернул оглобли к реке Припять, где удачно попаслись у дреговичей.
Поторговав, подкормившись и попив медов, вин и браги, двинулись вверх по Днепру, потеряв где-то на просторах Смоленского княжества проводника-древлянина. Но здесь места были знакомые, и ехать по заснеженному льду реки намного легче, чем продираться по чащобам и зарослям из сосны, осины, ели, бука берёзы, дуба и других ветвистых и разлапистых дерев.
Погостив в городах: Любеч, Рогачёв, Заруб, Рша, добрались до Смоленска, где Святослав, отправив в Киев часть обоза с данью, решил отпраздновать Коляду – зимний солнцеворот.
Смоленский князь встретил его с почётом перед воротами детинца. Поклонившись, сильным голосом пробасил:
– Здрав буде, великий князь.
Святослав поклонился ответно, чем осчастливил кряжистого, зрелых лет князя, в таком же, как у Святослава, алом корзно с серебряной застёжкой в форме головы волка на левом плече.
– Сейчас, княже, прошу откушать, – на правах хозяина взял руководство в свои руки смоленский правитель. – Затем на площадь пойдём дани и оброки принимать, а вечером милости прошу тебя и дружину твою на почестен пир. Поводов-то целых два: Коляда и твой приезд. А без повода, что за пир? Пьянка обыкновенная получится, – развёл в стороны руки, вызвав своими словами улыбку на лице Святослава.
Потрапезничав, князья вышли на торговую площадь, сплошь забитую возами, смердами, дружинниками, купцами, горожанами, поющими девками и парнями, шумной артелью скоморохов с медведем, не желающим на этот раз бороться с мужиком, а опасливо косящимся на воз с медвежьими шкурами.
– Бова-а, – распевно, словно гусляр, воскликнул Чиж. – А ведь это твой знакомец косолапый, – развеселил стоящего рядом Бобра.
– Шкура моего знакомца на санях лежит, – выпятил грудь дружинник. – И зубы в пасти не все… Гляди, Чиж, докукуешься, и тоже зубы будут не все, – предупредил о нехороших последствиях приятеля.
– Предерзостный ты паря, Бован. Вот сколько тебя помню, с детских лет такой задиристый. Всё бы тебе драться и грубить. Ступай лучше с мишей косолапым поборись, – оглядел поднявшегося на задние лапы зверя, с испугом пялящегося на богатыря Медведя в шкуре из мишкиного родственника.
Отвлёк приятелей от задушевного разговора наглый крепкий смерд в бараньем полушубке, про который Чиж хотел сказать: «Вот что от тебя останется, если я осерчаю», – но не решился, так как к смерду приблизился киевский князь.
Это, конечно, выручило смерда, ибо у Бовы зачесались кулаки и на левой шуйце, и на правой деснице.
Узрев князя, отложил чесанье смердячьей ряхи на более подходящее время.
– Вот, княже, лучший на свете медок, – раскрыл кадку с мёдом смерд. – Слаще не бывает.
Подошедший тиун, отскребнув ложкой комок мёда, пососал его и проглотил. Раскатав затем нижнюю часть свёртка из телячьей кожи, что держал в руках, поставил стилом какую-то понятную лишь ему загогулину. Следом проверил кули с овсом, короба с воском, меха в дерюгах, которые с пыхтением подтаскивали и разворачивали или раскрывали дружинники.
Князь одобрительно качал головой, а тиун, высунув от усердия язык, ставил знаки и отметины на скатке из телячьей кожи.
– Медвежьи шкуры на шубы пойдут, на санные полости в зиму, как сейчас, да на ковры-подстилки, – басил, руки за спиной, смоленский воевода. – Из лисиц, куниц и соболей тоже шубы хороши и шапки, а из бобровых шкур умельцы отличную обтяжку для колчанов делают, ну и другие вещи, – оттеснил плечом Бову, что не прибавило тому настроения.
– Видишь, Бобёр, на что можешь пригодиться? – подтрунил над приятелем Чиж.
– Ну что стоите, гриди, хватайте посчитанные вороха шкур и на сани тащите, указал, какие именно, тиун. – Стоят, рты разинули и мух ловят, – показал князю свою хозяйственную хватку, сметку и рачительность.
– Холоп, – бурчал Бова, кидая в сани связку собольих шкур, – сделать бы из тебя обтяжку на мой колчан, – оглядел жирного писарчука, скумекав, что тут материала хватило бы на колчаны всему десятку.
А неподалёку уже запели пьяные песни, и у кабака, на торжище, возникла удалая драка, отвлёкшая медведя от грустных размышлений о превратностях судьбы, ибо били его скоморохов.
Хмельные парни и красны девки, взявшись за руки, пели и плясали. Некоторые только в харях – круглых масках в честь бога Солнца, а большинство в лярвах и страшилах: личинах и костюмах зверей и домашних животных.
Бове глянулась деваха, ряженая в кобылку. Круп у неё был даже обширнее лошадиного.
Распевая и приплясывая, они приблизились к князьям, и, взявшись за руки, затеяли вокруг них хоровод, напевая: «Коляда, коляда. Нам и горе не беда. Бог здоровья даст сполна. Будут полны закрома».
«Кобылка» вплотную приблизилась к Святославу, и, сняв личину – под ней оказалось весьма привлекательное лицо, крепко поцеловала в губы, за что князь велел поднести лярвам и страшилам зелена вина и на весь хоровод отвалил серебряную гривну, чем привёл в неописуемое уныние скупого тиуна, но подал волнующую надежду артели немного помятых скоморохов, которую, на данном этапе, возглавлял тверезый, в отличие от них, медведь.
Но луч надежды потух, как свеча на ветру, когда, проводив взглядом ушедших князей, сквалыга-тиун приказал гридям пинками гнать от товарных ценностей хмельных балясников и кривляк.
Пострадал даже их вожак, которого от души пнул по меховой заднице мстительный Бова.
Вечером, в просторной гриднице, за поставленными в два ряда дубовыми столами пировали дружинники, первые мужи Смоленска, богатые купцы, а возглавляли каждый ряд – киевский и смоленский князья.
Гриди покатывались пьяным гоготом над дурачествами и сальными шутками недавно битых скоморохов, поймавших всё же за скользкий хвост удачу и хохмившими на тему задранных подолов поселянок и прочих баб.
Хохмы сопровождались воплями потешников, рёвом недовольного медведя, трелями дудок, сопелок, музыкальным треском трещоток, громыханием бубнов – то подтянулись свежие силы, вторая боевая артель кощунов и ёрников, в составе пяти вздорных скоморохов, обряженных в хари, делающие более человечными их пропитые рожи.
Кутерьму и тарарам прекратил на этот раз не тиун, а смоленский князь, велев пинками выгнать с почестного пира задир и буянов во главе с невезучим сегодня медведем.
Стойко вытерпев ещё одну порцию пинков по многострадальным гузкам и унеся, что успели спереть со столов, две артели, объединившись в одну, пошли колядовать по трактирам, кабакам, шинкам и прочим увеселительным заведениям славного города Смоленска.
В относительной тишине князья, переместившись за один стол, неторопливо вели дружескую беседу, запивая её мёдом, вином и пивом.
– Племя кривичей давно в этих местах живёт. Вон сколько длинных курганов-усыпальниц в окрестностях находится. Раньше было небольшое городище, а теперь Смоленск разросся по обоим берегам Днепра, став богатым ремесленно-торговым градом. Угощайся, княже, прокопченным медвежьим окороком. Люблю полакомиться, грешным делом, – пододвинул к себе блюдо с чуть поджаренным мясом косули с приправой из толчёной клюквы. – Отрок, подай князю вымоченную в рассоле зайчатину, присыпанную душистыми растёртыми травами. Следом, княже, отведай печёную на углях телячью ногу, запивая отваром из перепелов и заедая теми же перепелами с пирожками. А там, на очереди, прожаренная, румяная, словно девка, свининка, а рядом отварной рис, пропитанный её жиром. Копчёный свиной бок тоже неплохо идёт под винцо. Ещё имеются рыбные блюда: чуть овеянная ольховым дымком стерлядка, жареные караси в сметане, осетровая уха и чёрная икра на закусочку. Ешь – не хочу. Только вот в животе вся благодать не умещается. Давно мечтаю на заедку ячневую кашу с мёдом отведать, но руки не доходят. А начинать с неё – так после сладкой каши мяса не захочешь, – насмешил киевского князя.
– Так ещё, ко всем ремёслам, Смоленск сытно кормит путь «из варяг в греки». Смоляне приводят в порядок суда после тяжёлых волоков, ремонтируют и смолят – потому и Смоленском град назвали, – весьма удивил местного князя киевский. – И пошлину неплохую берут с проплывающих вниз по Днепру лодей и стругов. Вот потому и народ у тебя вкусно ест и жизнью доволен.
Отдохнув в Смоленске, повернули на полдень, к Десне, и по речному льду навестили городища племён северян: Пацынь, Вщиж, Дебрянск, Новгород-Северский и Чернигов.
В начале марта, с которого начинается на Руси Новый год, вернулись в Киев.
Немного передохнув в вотчине Будутино у наложницы Малуши и вскользь пообщавшись с женой Предславой, чем обидел её и мать, начал активно готовиться к походу на хазар.
Из Новгорода по большой вешней воде, согласно приказу Святослава, пришло множество свежеструганных лодей, дабы посадить на них пешую рать.
Печенеги хана Кури, в счёт будущей добычи, пригнали из Дикого Поля многотысячные табуны низкорослых степных лошадок – крупных коней, что выращивали на просторах Руси, не хватало для конных дружин, в которые принимали всех желающих идти в поход, лишь бы умели держаться в седле. У кого не было оружия, выдавали из княжеских хранилищ. От желающих не было отбоя. В Киев, услышав клич князя Святослава, шли северяне, радимичи, древляне, кривичи, дреговичи, вятичи. Всколыхнулась вся Русь. Постепенно эту разношёрстную и разноплеменную толпу Святослав преображал в Русское Воинство.
От зари до зари его десятники, сотники и опытные ветераны-дружин-
ники обучали новобранцев воинскому ремеслу. Поля гудели от топота копыт и звона оружия.
Княгиня Ольга и многие киевские бояре были недовольны предстоящей войной с хазарским каганатом. Не верили союзу с печенегами – а ну-ка, как войско уйдёт из города, орда на Киев нападёт? Что тогда?
Майским днём, перед началом Совета, Святослав стоял в тени деревянной крыши теремной террасы на верхнем ярусе и легкомысленно обнимал красавицу-Малушу, что-то шепча ей на ушко.
«Специально что ли бояр злит? – заприметила их в раскрытое окошко княгиня Ольга, направлявшаяся в огромную палату с увешанными оружием коврами на дубовых стенах, где собрались первые люди Киева. – И вырядился-то в холщёвые штаны и льняную рубаху, – злилась на Святослава мать, – Слава Богу, хоть сапоги надел, а не лапти», – недовольно поджав губы, уселась на старинный дубовый резной стул.
Через минуту, небрежно кивнув поднявшимся с лавок боярам и улыбнувшись стоявшим за широким, с подлокотниками и высокой спинкой, стулом, играющим роль трона, меченоше Клёну и щитоносцу Доброславу с княжескими знаками верховной власти в руках, независимо уселся рядом с матерью.
Недовольно глянув на сына, княгиня поднялась и, оглядев собрание, высоким голосом произнесла:
– Под Киевом собрались десятки тысяч молодых людей-хлебопашцев. А ведь скоро им надо будет пашню вспахать, хлеб засеять, а затем жито убрать, – вещала княгиня, совершенно не обращая внимания, что сын раздосадовано хмурится, и раздражённо барабанит пальцами по подлокотнику трона.
– Любо! – вставил киевский боярин Добровит, когда возникла пауза в речи княгини. – Матушка Ольга укрепила землю русскую, не прибегая к мечу или к копью. Это она вырастила тех молодцов, что пришли к князю с хазарами ратиться.
– Я тебя услышал, боярин, и тебя, матушка, – гневно произнёс, молниеносным рывком поднимаясь с трона, Святослав. – Вам, бояре, лишь бы в теремах сидеть, жрать от пуза, да девок сисястых щупать, – вызвал улыбку на лице матери. – Потому как зажирели, словно кабаняки, и ни на что другое не способны. Даже на коней влезть не вмочь, – уже без гнева глянул на бояр, а затем на мать, добавив, дабы испортить ей настроение: – не то, что на жён своих многочисленных.
– У меня одна, я – христианин, – недовольно буркнул Добровит. – И восемь деток от неё имею, – развеселил князя, Совет и даже княгиню Ольгу.
Позволив собравшимся позубоскалить на полюбившуюся тему Святослав поднял руку и наступила тишина.
– Неужели не разумеете, что каганат несёт военную угрозу для Руси? – сурово оглядел Совет. – Забыли, что хазары совершают набеги на наши земли, жгут дома, топчут посевы и убивают или угоняют людей для продажи в рабство? И это не стихийные набеги, а целенаправленная стратегия вождей хазарского каганата. А вожди их – иудеи, состоящие в касте рахдонитов-работорговцев, поклоняющихся ни столько своему богу Иегове, сколько злату и серебру. Кротость и добролюбие к врагу – это соломенный меч, который люди изготовляют на масленицу, а потом с песнями, шутками и хороводами его сжигают, оставляя лишь пепел. Булатный меч не сожжешь. Он сам оставит пепел от городов и селищ врага, – вдохновенно говорил князь, и княгиня Ольга, с нежностью глянув на сына, вспомнила, как его, четырёхлетнего тогда мальца, подняв на руки, посадил на коня воевода Свенельд, и, взяв под уздцы жеребца, повёл по кругу под восторженные крики бояр и собравшейся во дворе гриди, дабы исполнить вместо князя Игоря обряд «Посажения на коня». А после, промолвив: «Пора на ратный труд, княжич», – двинулись к дружине.
Как рассказал ей Свенельд – через несколько дней наткнулись на войско древлян, убивших отца Святослава и её мужа. Протянув мальцу короткий дротик, воевода произнёс: «Мечи дротик, княжич». Дротик пролетел меж конских ушей и вонзился в землю у ног коня. Дружина посчитала это добрым знамением, и древляне были разбиты. « Я люблю его, – подумала княгиня, – и не знаю, кто из нас прав».
– Сейчас главное для меня – защитить рубежи от хазар богомерзких, заключая землю нашу в обережный круг. Русь сильна не только пахарем и оралом, но воином и мечом, – закончил речь Святослав, усевшись на трон.
Бояре согласно склонили головы.
Поход был объявлен на третий, соловьиный месяц года – май, как величали его ромеи и княгиня Ольга, или травень, росеник – для славян-русичей.
– В соловьиный месяц даже ветер поёт, а земля надевает свой лучший наряд, – расчувствовался ведун Богомил, наставляя детей Святослава.
– Видел, как блистающая свастика вращалась, сверкая на солнце, и цветная радуга под ней красила небосвод? – столкнувшись с князем, произнёс Богомил.
– Что изрёк ты, старче? Понять жажду, к добру ли видение твоё иль к худу?
– Семь – число Сварога. Священное семицветье. Мощь семилучевого света, что посылает нам Бог Сварог, небесный Творец всего живого на Матушке-Земле. Победа тебя ждёт, княже, ежели не забудешь поклониться Перуну и задобрить его жертвой.
– Непременно поклонюсь Перуну, старче, – облегчённо перевёл дух Святослав, вспомнив, что ночью тревогу принёс залетевший в окно стрибожий ветер, сбив со стены копьё.
Вечером Святослав с небольшой свитой направились принести жертву Перуну.
Кавалькада свернула к Подолу, и с наслаждением вдыхая терпкий и пряный запах сирени, вымахнула к Днепру. Многие из свиты глянули на противоположный берег, где за кустами такой же пахучей сирени укрывались родовые могильники их пращуров, увенчанные валунами с выбитыми крепкими резами именами и прозвищами.
– Все мы живём под Ярилой-солнцем на большой росе, – промолвил князь. – Что на роду написано, то и свершится.
Принеся жертву Перуну, он благодарно кивнул волхву Богомилу, который напутствовал воинов словами о помощи Богов, и пожелал удачи и долгой жизни.
После принесения жертвы в княжеском тереме гудел «весел почестен пир».
За обильными, заставленными жареным и пареным мясом, рыбой и прочей снедью, дубовыми столами, восседали бояре и старшие дружинники. Жуя и причмокивая, для разжигания и так неплохого аппетита глазели, как служки готовят на огне жирного кабаняку, обильно сдабривая его черемшой и восточными пряностями.
В соседнем зале пировала дружина.
Бояре и старшина вели степенные разговоры, обильно запивая их хмельным мёдом и красным ромейским вином.
– Не-е, всё-таки новгородцы веселее киевлян, – высказывал свои мысли Медведю Богучар. – Конечно, те и другие – не дураки выпить, но после этого священного действа куявские поляне становятся гордыми и заносчивыми, словно спесивые ляхи. Намедни двоих таких от души отделал, чтоб, значится, понимали своё место, и поперёк не вякали, – заинтересовал Медведя. – Так вот. Напившись, поляне начинают горланить песни, переругиваясь при этом и закусывая брагу солёным салом. В Новом городе ни так. Приняв ендову-другую на грудь, идут во двор бороться, а перепив хмельного зелия – биться на кулаках. Потом, вытирая разорванными рукавами разбитые носы, целуются, обнимаются, клянутся в вечной дружбе, и, покачиваясь, как струги на волнах, идут продолжать застолье, вскоре понимая, что вновь следует побороться или подраться на кулачках. Мне сие ндравится, – жахнул из деревянной, в виде гусака, ендовы, пенистой браги, крякнул, обтёр усы, высказав при этом кабацкую поговорку: « Браги ендова – всему голова», и продолжил уже не кабацкие, а свои мысли: – Затем зовут скоморохов, – доброжелательно поглядел, как Медведь хлебнул приличный глоток мёда, – и начинают плясать, желательно с медведем. Да не с тобой, чего вскинулся, – загоготал Богучар, – при этом любят орать в ухо медведя нечто скабрезное… Медведь, краснея, на всякий случай отбивается от них лапами.
– Как – краснея? – опешил Медведь, пригубив хмельного мёда.
– Это для красного словца. Однако новгородцы пьют и веселятся только по праздникам или в тяжкие дни душевной тоски, – уточнил Богучар. – А вообще люд там работящий, и все почти трезвенники, а не какие-то там вздорные ярыжки-бражники.
По соседству от них вели степенный разговор прилично уже клюкнувшие бояре.
– Уличи и тиверцы с конями не хуже степняков обращаются, а мы, поляне, более к пешему строю привычны, – сосредоточенно жуя сало, сипел боярин Добровит, обращаясь к Свенельду.
– Что князь промолвил? – ухмыльнулся тот. – Сала полянам меньше трескать следует, чтоб на лошадь суметь взобраться, – сивым мерином заржал старший воевода.
В соседней зале, где пировали простые дружинники, как водится, гвалт стоял невообразимый. Особой популярностью среди молодых гридей пользовались занятные хохотушки о женской чести и малом мужском достоинстве.
– Ребята, а что такое? Висит, мотается, баба за него хватается, – под громогласный хохот загадал загадку Горан. – Не-а. Не га-га-га, а полотенце, – развеселил даже побратима Молчуна.
Ещё более бурно проходил вечер в корчме на Подоле, где наливалась брагой и вином не получившая приглашения на пир – терем-то не бычий пузырь, не растягивается, простая княжеская гридь.
