– Прихворал… – она затворила тяжёлые створы за гостем, приняв с его плеч утеплённый плащ-шкуру из волчьего меха.
– Ну не надо лукавить уж, милая. Знаю – хворает давно, тяжело – и сама ведёшь дело родителя. Как – справляешься?
Женщина кратко кивнула в согласие.
– Справляюсь, почтенный, хвала Всеотцу. Подати тоже уплачены, книги в порядке. Покажу сейчас, что там…
– Тебе верю. Не надо мне книг… – оборвал он её, несогласно взмахнув кистью левой руки, – я и так знаю всё. Зашёл Гаттира сам повидать, как тут ехал по делу и дом ваш увидел.
Он ещё раз взглянул ей в глаза.
– Справляешься?
Та, застыв без ответа какой-то миг времени, так же кивнула.
– Справляюсь, почтенный. Я ведь не одна, у отца слуги есть. Да и…
– Знаю. Бывает.
В доме пахло пота?шем и мылом, отмытою шерстью, на нижнем поверхе в ремесленной части их дома стоял влажный пар – те следы сукновального дела, что вёл прежде хворый купец, кто давно овдовел, и отдал дочерей в жёны всех кроме младшей. Впрочем, там наверху было чище, свежее, спокойнее и наполнено бо?льшим уютом, где чуялась женская длань. Из такого уютного места и даже он сам не хотел бы уйти. Гость на миг точно вслушался в что-то, повертев головой.
– Как твой дядя – достойно ль его погребли?
– Да, почтенный – ведь сам же ты был год назад, как погребали того.
– Я не про Свейна Рогатого. Я про Викунда Толстую Мошну.
В глазах дочери Гаттира вспыхнул испуг.
– Даже если казнён как изменник средь прочих – разве дело его как собаку оставить догнить на зубцах? Даже арвеннид Эйрэ в тот год, как за день на дубах вздёрнул сразу три сотни изменников, на вторую седмину тела возвратил их родным. Ну а в Высоком Чертоге от вони той хворь не нужна никому.
– Погребли как и до?лжно… – она кратко кивнула.
В покое на миг вновь повисло молчание.
– Спасибо за столько заказов на войско, почтенный. Сам видишь, справляемся. Шерсти в избытке, как начали стричь поселяне овец.
– Я беру потому, что как Рагни Глазастый со всею семьёй в час пожарища Огненной Ночи погиб, и за дело взялась позже ты, стал ваш дом самым лучшим во всём ходагейрде среди сукновалов.
– Да – повезло уцелеть нам, от соседей в отличие… – женщина мельком взглянула в окно, где вдали по проезду виднелись опять возводимые стены на месте былого пожара, – и спасибо, что нас защитили тогда ото всех грабежей.
– Тут не мне, а сама до?бро знаешь кому надо быть благодарной за это…
Человек замолчал, глядя пристально прямо в глаза собеседнице – точно пытаясь узрить перемену в них. Та тем не менее всё так же была спокойна. Или слишком умело то скрыла от гостя.
– Рад тебе чем по силам помочь, моя милая. Попроси чего, я…
– То, что хотела б, почтенный – не в силах и ты, – перебила его собеседница, резко потупив глаза, – да и дело не в нём, сам ты знаешь…
– Почему же? – гость ничуть не обиделся резким словам той, с интересом внимая.
– Может быть я до Огненной Ночи хоть что-то могла держать в сердце – когда жив был и ёрл наш минувший, и столько погибших уже в его доме – но теперь их всех нет. Ты и сам понимаешь, что рок для иных из людей есть таков, что не властны они над своею судьбой во всю силу.
– Умна ты, дочь Гаттира. Верно всё видишь.
Женщина вдруг спохватилась, о чём -то упомнив.
– Что же я? Не сердись же, почтенный, что держу тебя прямо в дверях. Проходи же! Уже скоро обед, я накрою на стол для тебя и отца.
– Не нужно, я сыт. Повидать зашёл Гаттира только лишь. И ещё…
Гость на миг снова смолкнул, взирая в глаза собеседнице.
– Знаю – давно уже должен зайти был, своими глазами увидеть. Позволишь?
– Да, почтенный, конечно! – та согласно кивнула, торопливо ведя за собою по лестнице.
По ступеням вдвоём они поднялись вверх. Женщина тихо раскрыла дверь в комнату, и человек осторожно вошёл туда, щурясь от яркого света из окон. В колыбели сидел, тихо с чем-то играясь, ребёнок – едва ль годовалый. Держа в пальчиках палочку с глиняным шариком в дырочках, всём покрытом глазурью и яркими красками, он усердно тряс ею, смеясь с получившихся звуков.
Человек уже знал, кто принёс эту вещь, кто дал имя ребёнку – и не стал о том спрашивать мать. Прислонив к люльке посох он тихо достал из разреза своей верховницы другую игрушку – резную из дерева птицу, сложившую долгие крылья слегка грубоватую чайку, имевшую лапки и клюв, и покрытую чертами перьев – чей глаз из варёного камня, блестящего золотом, был как живой. Птица тоже могла говорить – мелкий камешек в недрах нутра мог служить погремушкой – а когда несмышлёныш чуть-чуть подрастёт, и однажды подует в отверстие возле хвоста, то крылатая гостья ему запоёт как живая. Как теперь вот.
Рука гостя – в занозах и паре порезов – подняла игрушку к губам, и точёная птица озвалась пронзительной трелью. Ребёнок увидел вошедшего в комнату, прежде ему неизвестного, и едва не заплакал, как все малыши в этот возраст. Но чужак протянул ему в руки игрушку, и тот стал ощупывать птицу пальчонками, тут же пробуя ту на зубок.
Гость протянул малышу указательный палец, и ребенок поднявшись на ножки вцепился в него что есть силы, как малый клещонок, лепеча что-то тихо.
Сигвар на миг обернулся назад.
– Скажи Гаттиру, я скоро буду. Пусть подождёт меня он – хорошо, Дис?
Та согласно кивнула, какое-то время оставшись у двери и глядя на них. Хранитель казны и печатей присел на колено, став с глазу на глаз перед мальчиком.
– Здравствуй, Въёрн. Здравствуй, внук.
ГОД ТРЕТИЙ "…ПРОКЛЯТИЕ ТРИЖДЫ ТОБОЮ ЗАСЛУЖЕННОЕ…" Нить 3
Едва синие сумерки небокрая стали разгораться огнём Вечерницы, Аррэйнэ вновь пожаловал к Коммоху в гости, не желая обидеть отца, которого столько уж лет не видал, чтобы неучтиво теперь не явиться к нему – пусть хоть его и звали едва ли не в каждый десяток в их укрепи. Со стуком о притолоку он растворил рукой дверь.
В жилище горел огонь печи, и трепетали на крышке ларя две разожжённые смоляные светильни. Коммох убрал по полкам горшки настоек и мазей, поставив во главе стола высокий жбан со свежим пивом. Тут же уже стояли кружки и деревянные миски с тушеным с репою мясом и одни скайт-ши зрили с чем ещё таким вкусным, что он жадно втянул запахи через ноздри… и вновь встал на месте, завидев как от очага неприметно отошла в сторону дейвонка, сняв с крюка котелок с булькавшим там ещё одним яством, и направилась прямо к нему – или к столу, у которого он застыл точно вкопанный, поймав её пристальный, слегка насмешливый взгляд.
– Ну что же ты стал, сын? – обратился к нему Коммох, усмехнувшись от того, что Аррэйнэ не сразу услышал его, – садись за стол! Сегодня у меня, старика, праздник. Ты вернулся, наш Львёнок!
Он крепко обнял парня, и похлопывая по плечу дал знать, чтобы тот не стоял точно столб. Аррэйнэ сел, сняв с пояса ремень с ножнами и прислонил их к скамье, напряжённо перестукивая по доске пальцами – хмуро насупясь и стараясь не замечать сновавшей рядом с ним девичьей стати, пока Майри ставила на стол из очага горячие горшки, отирая тряпицей их стенки от налипших в печи сажи с копотью.
– А кто бы ещё мне помог такой пир тут накрыть, как не Майри? – лукаво подмигнул Коммох, садясь подле сына и притягивая к себе жбан с пивом, – иначе жевали бы мы солонину с одной только кашей – как помнишь, каков из меня прежде стряпник был в Килэйд-а-мор. И уж прости, что не испробуешь старой Круаху ты пива – тут иная хозяйка не менее в этом искусна.
Зажурчала из жбана струя, наполняя две кружки. Затем хлынула в третью.
– Садись, девочка, хватит тебе хлопотать, – обратился он к Майри, указав ей свободное место за столом, куда выдвинул лишнюю кружку, – будь и ты моей гостьей сегодня.
– Дурно, отец, если один гость не по нраву другому, – она улыбнулась, спокойно вытирая руки о тряпку, и отчего-то не спешила сесть на скамью, – не буду я Льва принуждать на меня смотреть косо весь вечер, чтобы ему кусок в горло не лез. Ещё подавится вдруг… – добавила она чуть тише, улыбнувшись лукаво.
Аррэйнэ не нашёл что и сказать той в ответ, поперхнувшись на миг свежим пивом. Ну, Коммох – ведь нашёл чем поддеть его, что теперь самому хоть беги из гостей, чтобы не прослыть неучтивым. Словно нарочно, чтобы сын сидел рядом с ней – и место же для дейвонки он указал прямо подле него.
– Что вы уж из меня зверя хищного делаете? Раз Майри твоя гостья, отец – так я не стану противиться – дурных людей ты в свой дом за стол прежде не звал. А мне после зимних выправ с голодухи и старый сапог в горло влезет, если б тот был так же сварен, – он жадно потянул носом, давая понять, что не хочет тут свар за столом, когда еда так сама и рот манит.
– Я тебе глаз не намозолю, Лев, не беспокойся, – она, словно оправдываясь, тихо произнесла это, легко садясь рядом с ним на скамью, и положила руки на доски столешницы.
Аррэйнэ искоса глянул на них, и Майри поймав его взгляд одёрнула руки к себе. Он заметил, что на её коже внутри ладоней бурели полосками шрамы, которые та попыталась сокрыть от его глаз. Он вдруг сильно взял пальцами её левую руку, притянув ближе к себе, и повернул к глазам, пристально глядя на раны.
Майри молчала и словно хотела одёрнуть руку назад, чтобы он не смотрел на эти неприметные, но всё равно уродовавшие кожу порезы – которые могли напомнить Убийце Ёрлов о том, как и когда она их получила.
– Это тебя тогда? – тихо спросил он, всё ещё крепко держа её за руку и не отводя своих глаз от багровых полосок рубцов, – в девичьих?
– От копий, – негромко ответила та, говорить не желая об этом, и с силою вырвала из его пальцев свою вспотевшую руку.
– Крепко тебе за меня там досталось, – словно с сочувствием покачал головой он, и вгляделся в её прикрытый прядью волос поверх раны висок, – хоть лицо ещё целым осталось…
– За тебя долг вернули – до смерти на память мне будет… – ответила она быстро, торопливо закинув упавшую прядь на висок, и перевела свой взор на сидевшего напротив Коммоха.
– Кушай, отец. Как ты любишь сготовила – чтоб жевать было мягче – и подлива там заячья…
– Спасибо, девочка. Лучше налей-ка нам пива сначала. Скверно будет не выпить за возвращение нашего Льва – правда, сынок?
Дейвонка поднялась на ноги, разливая из жбана по кружкам отца с сыном пиво. Аррэйнэ всё ещё был оторопевшим – и оттого, что она спокойно сидит подле него на скамье, долгими распущенными волосами касаясь его руки; и что старый Коммох и вправду относится к ней точно к дочери – да и она к нему так же, называя отцом. Молча он выпил в один миг всю кружку, глядя как неторопливо глотает ту хмельную горечь на восковице отец, всё смакуя напиток. А сама Майри, усмехаясь, запросто допила кружку до дна, поставив пустой перед ним.
– Твоё здоровье, Лев! – с усмешкой сказала дейвонка.
Больше и сказать было нечего, и Аррэйнэ лишь махнул рукой в мыслях, что подле него сидит именно она.
– Что же у вас за столом ни ножа нет? – спросил он шутливо, и вынул из ножен на поясе свой, с размаху воткнув его прямо в парящее мясо в горшке – так что подлива из зайца брызнула в стороны, – от меня их попрятали что ли?
Майри, не удержавшись, прыснула задорным смехом, торопливо разрезая на куски растушившееся мягкое мясо, и даже Коммох усмехнулся в седые усы. Он был рад, что за столом меж гостями настал мир…
Вечер стал тёплой ночью, стёршей алое зарево севшего солнца, и лишь ветер гудел в ветвях чащ чернолесья. В приречных лугах в оросевшей траве затрещали сверчки. Вдали за пределами кадарнле гулко заухали совы. Ярко разгорались звёзды в чёрной глуби небосвода над укрепью, где лишь дозорные мерно вышагивали вокруг частокола по валу и топтались на вежах, вслушиваясь в тишину – да слышалось фырканье скакунов в тесных стойлах. А в доме старого лекаря продолжался неторопливый их разговор за уже опустевшим столом – да и пива в жбане осталось на самом лишь дне, приведя Коммоха в сокрушение, что так мало его было сварено…
И то заводя разговор со своим сыном, то с юной дейвонкой, он подтягивал к речам и кого-то второго из них, доселе молчавшего – а потом вдруг смолкал, смакуя пиво и оставляя их двоих говорить меж собой.
– Не думал вот даже, что ты отважишься тут в а?рвейрнской укрепи дейвонским именем называться, – Аррэйнэ отставил от себя пустую кружку, задумчиво вертя её в пальцах, – повитуха тебя уронила, чтобы с огнём так играть?
– Я и не помню уже, как так вышло, – Майри пожала плечами, – хотела сначала по глупости Гвервил назваться или Гвендолен – так это имена для восточных кийнов. На меня глядя всякий раскусит, что лгу я в открытую.
– Ты, девочка, была больна – чудом меня отыскать тут смогла и назваться для стражи, от кого и с чем прибыла, – вмешался старый лекарь, – а там видно сама в бреду имя своё помянула. Это я тебя верно при всех называть стал так.
– Не стоило это, отец, – нахмурился Аррэйнэ.
– Как считают меня все тут родом с Помежий, из краёв Дэир-гли?нн-крох, то и имена там такие не редкость у а?рвейрнов, – ответила Майри, – только называют на здешний лад, по-другому слегка произносят – Маари, или скорее Маайрин. Отец говорит, что есть среди женщин такое нечастое имя, хоть его не слыхала я прежде.
– Есть, верно… – Аррэйнэ налил себе хмелем ещё одну кружку до верха и потянулся за колбасой, – только больше в ходу за горами средь тамошних кийнов – Габ, Гулгадд, Кинир и прочих. А на Помежьях подле дейвонов оно редкость большая. По западу скорее на дейвонский уж лад тут встречается, как твоё – да и то не везде.
– Знаток ты в именах девичьих, – усмехнулась Майри, найдя чем его уколоть.
– И в этом науку прошли… – Лев усмехнулся в ответ, не дав ей себя подловить.
– Это верно! – поддакнул старик, ухмыляясь, – а знала бы ты, девочка, как танцевать он умеет! Легче ног не бывало на празднествах в Килэйд-а-мор!
– Да что ты придумал, отец! – округлил глаза Лев, – скажешь ещё… Как медведь на колоде скорее уж.
– Значит всё же умеешь? – усмехнулась дейвонка, и в глазах у неё заблестели вдруг искры.
– Кому что – а всем девкам так танцы… – махнул рукой Аррэйнэ, и потянулся за сыром, – ну умею… Не до танцев теперь в это время.
Нож в его пальцах как будто топор разрубил подусохшую за зиму сырную голову.
– А Маайрин – так ещё у а?рвейев звали древнюю богиню-мать, Хозяйку Во?роньей Тьмы и Владычицу Распрей, что прежде всех прочих богов дала жизнь всему сущему, всему роду людскому – и её же и отнимала, – добавил он с тихим почтением в голосе, нарезая подсоленный сыр на куски и протягивая их остальным.
– И у нас она есть – пусть и позабыта мужами уже, чьим богом стал Всеотец, останавливающий взором сердца, – Майри удивлённо слушала его слова, поразившись подобию древних имён, – правда, отчего меня таким именем отец с матерью нарекли, и не знаю я даже. И у дейвонов нечасто даётся оно дочерям. Помню, как мать ещё была жива, по-иному порой меня звала.
– И как? – спросил Аррэйнэ с любопытством, отложив на столешницу нож и подняв взор на дейвонку, – неужели козой скороногой?
– Ульглейн – Пташечкой, – не ответив ничем на его остроту улыбнулась Майри. Но внезапно она умолкла, видно вспомнив при этом умершую мать – и прежняя её улыбка погасла, а губы плотно сжались в две нити.
Со двора в низкую дверь вдруг забрякала чья-то рука.
– Почтенный – тут ты гостишь не иначе? Хуг тебя вызывает – от горы только что прискакал гонец с вестями от арвеннида!
– Иду! – Аррэйнэ стремительно подскочил со скамьи, отирая ладонями рот с подбородком от крошек. Оправив пояс с ножнами, толком даже не попрощавшись он торопливо выбежал во двор к ожидавшему его с горящим смоляком в руке вестнику.
– И в ночи нет покоя с делами для сына… – вздохнул Коммох, до краёв наливая из жбанаостатки хмельного, – а я было уж думал, что как и вчера обещал, расскажу тебе, девочка, ещё одно наше сказание о стародавнем герое-воителе, славном Маэне Остроглазом…
– Так расскажи, отец, раз обещал, – подала голос Майри, опёршись подбородком на две свои ладони и почтительно внимая словам старика, – да и Аррэйнэ, думаю, скоро вернётся – и тоже услышит.
