– Так вот. Было это в годы правления Домнала Слепое Око… И можете верить, а можете ложью считать – но дело тогда вышло так…
Холод осеннего ветра студил стан дейвонского воинства ёрла, заливая забрызгавшей моросью дождика пламя кострищ, цепеня бдивших сон их товарищей стражей с собаками, обходивших вокруг тут разбитых намётов. На расстеленном толстым колючим ковром колком лапнике, пахшем смолой, и её же густевшими каплями липнув к одеждам, развалившись у пламени грелся десяток копейщиков, по кольцу делясь жбаном с уже подкисающим пивом и жадно хрустя сухим сыром и луком. Один с лирой усердно крутил на колки её струны, всё пробуя звук и ворча себе под нос.
– Ну когда уже ты побрякушку свою хоть настроишь, Рагну?льф?
– Не спеши. Дело тонкое, точно как с женщиной…
– Ты скажи ещё! Если бы я свою Сигни так долго на ласку уламывал, то три года голодный ходил бы! Ты скорее, а то рассветёт так, а песни твоей не услышим!
– Так откуда ты, парень? Вижу – сам с севера? – один из бывалых уже их десятников вдруг вопросил у того молодого, кто прибыл к ним в сотню весной.
– Нет – из Эваров ближних уделов, вдоль речища Зыбицы… – тот приложился к кувшину, глотая питьё.
– Славно копьём ты владеешь. В бою том что надо себя показал! Эмунд хвалит тебя, обещает быть может десяток дать позже под руку.
– Дядя мой научил меня с братом оружию.
– Воевал с кем он прежде? В загоне кого был в минувшем?
– Не рассказывал он сильно то… Знаю – обучен был с юности – а чей опыт и нам передал, знать не знаю. Был Харл мельником сколько сам помню, и нас вместе с братом тому ремеслу научил.
Кто-то поднял над пламенем прут с там нанизанной мясом. Огонь жадно лизал куски свежей баранины, натёртой чесночной толчёнкой, и стекающий жир закипал и горел на алеющих углях костра.
– Ну хоть скоро уже?
– Погоди ты, сейчас…
– Ты же играешь каких полвосьмины, а струны свои три восьмины налаживать тщишься!
– И играешь потом на расстроенных! – поддакнул ещё один жаждавший музыки.
– Вот играй вам, старайся, все песни в башке удержи… – фыркнул лирник с досадой,– а после ещё назовут мужеложцем…
– И всё-таки сам северянин ты – вот Горящим тебе поклянусь… Говор западный, с Эваров данников точно – но словцо одно-два да оттуда – от самых Ворот да проронишь!
– Ну быть может… – тот вновь приложился надолго к кувшину, точно не слишком желая про то говорить.
– А откуда твой дед был? Как звался?
– Не знаю я деда… – какое-то время спустя молвил парень негромко, – не рассказывал дядя о нём. Был он мельником вроде бы тоже…
– Ну, готово кажись… – лирник взнял инструмент, оглядев вокруг собравшихся, – парни – плащ натяните мне сверху, а то струны как вымокнут в мороси, так и заблеют козлом невпопад. Что вам зажечь такового из песен?
– Давай про любовь несчастливую! – крикнул один из воителей, опираясь щекой о копейное дерево черена.
– Тьху ты, дурак! – хмыкнул кто-то из жаждавших слушать сказание, – я раз видал, как сказителя так упросили напеть нам подобное…
– И чего? Обрыдался как девка?
– Я тебе расскажу… – с ехидцею хмыкнув, говоривший подсел к тому ближе, – челюсть наземь отвалится может быть. Лет пятнадцать назад я служил Беру Чёрному Дубу в стерквегге Лаутванн-гейрда. И на празднество к нам пригласили сказителя. Мужичила здоровый, любого на голову выше, в плечах не во всякие двери протиснется. А уж пел как – то громко что зверь, если кое сказанье геройское жарил, а то томно так шёпотом что-то тоскливое… аж все женщины мокли и таяли. И вот спел он сказанье одно, как изменой жены мужика так прошибло. А слова-то какие, красиво так сплетено! «И разве море слёз ценой равно одной улыбке? Когда ты руку протянул, её отхватят по плечо не по ошибке». Аж слезу проняло… А наш Бер разорался вдруг, кружкой пивной по сказителю бросил: «что за сопли медовые, мужеложцам такое петь будешь, пищалка! Давай что достойнее спой, про любовь несчастливую!»
Тот сказитель отёрся от пива, ухмыльнулся себе в бороду, и сказал, что де песню хорошую знает про это – как раз для достойных мужей будет к месту. И запел одну долгую мрачную песню, как не столь уж давно, но весьма далеко в зимний день препечальный возлюбленных двое с собою покончили. Называлось сказание это не то «Смерть в семействе», не то уж «Лобзанья кровавые» – нынче не вспомню.
– Так и что там с того?
– Проняло? всех, пустили слезу от истории этой. Даже Бер свои сопли по морде размазывал. Отвалил серебра от души за сказание он горлодёру. Тот взял деньги и вскорости тихо подался на двор, да и только его там и видели. А я всё сидел, и слова те крутил голове: отчего же по имени он девку ту не назвал там ни разу, и даже ни словом о ней не сказал? А потом как пробило меня: то же песня про двух мужеложцев – оттого и покончили оба, что родичам было такое в семействе как сталью по яйцам…
Кто-то заржал точно конь, за живот ухватившись от хохота.
– Тьху ты, история…
– Ну – любовь, она зла… И козла вдруг полюбишь, – ухмыльнувшийся лирник потрогал струну, зазвучавшую так, будто лира смеялась, – так сыграть вам «Лобзанья Кровавые»? Песня хорошая…
– А ты её знаешь откудова?
– Да шучу я! Меня бы сказитель, кто лире учил, за такое ей сам по загривку огрел бы. Давай «Битву у Белой» сыграю?
– Давай! Песня славная.
– Это точно! – поддакнул сказитель, усевшись на плащ поудобнее, и ехидно добавил:
– Там тоже все померли кстати…
– А слыхали – Берульф Козлорогий вернулся из плена? – сказал кто-то из слушавших, когда песня закончилась, и Рагнульф спрятал лиру в вощёный мешок оберечь от дождя, намочившего струны из жил моросящей капелью, – ну – тот, сам из данников Рагни – кто был в войске у Уннира Вёрткого.
– Вот везунчик! Да там из загона того ни один не вернулся доселе, в земле все у Хвёгга давно!
– Так он сам же успел переплыть там реку, как ушли они к западу после погибели воинства – и сумел до Узла через горы добраться. А там рыжие были уже – всех и наших, и ихних, кто Къёхвару сам присягнул, напрочь выбили в корень – и его у порога стерквегга в железо тотчас заковали. И под землю, рубить там руду для их кузниц.
– И как смог убежать?
– Через год как раз в праздник весенний погнали их новую яму долбать, стража вся перепилась – так он смог под возком уцепиться и выехать вон из той укрепи, а в горах убежал, как те возницы спали. Месяца два у какой-то вдовы на Помежьях в тиши отсидел, копя силы – а потом…
– Да врёт он – небось их на ней же и тратил ночами! Он же тот ведь козлина – недаром так прозван!
– Да пёс знает его? Так сказал сам… Я что – мыслезнавец тебе, насквозь видеть любого? А потом уж лесами добрался до укрепей наших, и так и вернулся домой.
– А где сам этот Берульф? – спросил говоривших вдруг тот молодой, кто пил пиво – передав кувшин дальше по кругу.
– Да тут в нашем загоне, обоз сторожит. А тебе он с чего? Земляки что ли с ним?
– Да какой он земляк – Козлорогий сам с Кручи над Белой, южанин!
– Какой там южанин – он в Кручу явился с Высокой Дубравы! А сам народился в Болотном Пределе!
– Ну так же – почти северянин!
– А, ага – так и конь, и корова, выходит, друг другу родня – как ты скажешь!
– Так зачем он тебе – а, младшой?
– Да про брата хочу расспросить… – тихо молвил им парень.
– Ну – спросить – не дать в морду. Эй, Рёрин – Берульфа ты видел? – один из воителей крикнул в бок дальних костров в ста шагах от их круга.
Из тьмы долетел того открик:
– Да тут он! А чего – тебе денег он должен?
– Если бы! Пусть сюда к нам идёт – разговор есть к нему!
– Сейчас, только сам отливать как закончит!
Вскоре из тьмы среди мороси между горевших костров показалась высокая тощая стать человека, кто хромая шагал сюда издали. Подошедший уселся меж ними на лапник поближе к огню, выставляя ладони к алеющим углям и греясь.
– Ну чего? Зачем звали?
– Рассказать, как вдову ты там рыжую драл где-то в Эйрэ!
– В морду дам, умёт конский! – вспыхнувший гость показал кулачище шутившему, – меня Этне спасла может трижды, своим всем не выдала, дала уйти беспрепятственно прочь, сбрила мне патлы в усы как у ихних… – Берульф почесал отраставшую заново бороду, – ну а это… чего же она – не человек? Всё же баба, к тому же красивая… Муж в ту осень погиб, детей хворь унесла, даже кошка подохла от старости в доме. Хоть какая душа к ней пришла, пусть и я – из дейвонов вражина. Пожалела меня, беглеца, может быть…
Он умолк на мгновение, глядя в огонь.
– Ну и драл – что такого? Полюбовно же было, не силой там… Так зачем сюда звали?
– Да спросить тебя хочет один наш товарищ. Эй Гуннар – чего как язык приколол? Вон, притопал к тебе Козлорогий – расспрашивай!
Парень, опять получивший по кругу кувшин, протянул его гостю. Тот, поболтав жбан в руках приложился к нему от души, громко срыгнув в ладонь после выпивки.
– Ты же был в войске Уннира прошлой весною, почтенный?
– Ну… свезло так свезло угодить туда дурню… – Берульф снова хлебнул из кувшина.
– Ты быть может видал там в загоне у Бера из Западных Рагни по прозвищу Шишка такого как я с лица – брата? Гисли звать его, точно как я статью с обликом…
– Ну быть может видал. Сам откуда ты будешь?
– Из Эваров ближних земель, от Дубовой Горы возле Зыбицы.
– Не, не помню такого. Загон же большой был, вон сколько там тысяч различного люда погибло… Знаю – Шишка был вместе с людьми в стане Уннира, прикрывали отход их снастей и возов, и ушли перевалом за кряж. Всех их там порубили враги, как бежали мы здешней дорогой на запад.
– Может кто уцелел? Ты в плену там в Узле не видал никого?
– Да с каких пару сотен – и то не из наших – из воинства ёрла в Скъёвтса?льдрэгейрде, кто резню пережил. Иных было с лица не узнать, так схудали и грязью покрылись в тех ямах за месяцы.
– Может видел на ком эту скъюту – такую вот, редкую?
Гуннар слегка расстегнул верховницу, и достал из-за ворота знак-половинку, сняв с шеи шнурок – и протянул его гостю. Тот взял в пальцы двойной оберег, поднеся его ближе к глазам в полумраке у рдевшего светом костра.
– Старая штука – и редкая… – буркнул кто-то, взирая во тьме на нашейню.
– Вот Горящим клянусь – таковые у Скъервиров делают в доме! Ты откуда такую вещицу добыл – а, младшой? – вопросил его кто-то из рядом сидевших.
– От дяди… А так это матери дар был… от родича нашего.
Берульф долго вертел оберег подле глаз, рассмотрев его лучше.
– Не – не видал – извини уж, младшой. Таковую бы рыжие сняли с любого, увидь золотишко на шее. Змея жалуют там как и тут, хоть и так же боятся… А примет понадёжнее Гисли твой больше иных не имел? Бородавок там, родинок, дыр красной смерти на морде?
– Только эту.
– Ну кто же правду ту знает? Может мёртв он давно… А быть может и жив – так, как я где зашился, и тихо сидит, выжидая напасть эту клятую. Свою бороду сбрил, нашёл бабу какую из вдовых – и тихо зажил от всех дальше, как мог бы и я, дуралей… Нет – вернуться решил, а наш скригга опять меня в войско…
Он нахмурился, резко умолкнув – задумавшись снова о чём-то.
– А покажи-ка вещицу ту, Гуннар? – окликнул того их товарищ из сотни, кто грелся у пламени, жаря там мясо, – какая-то словно знакомая…
– В другой раз… – Гуннар быстро надел на себя золочёную скъюту, убрав оберег за рубаху и встав от огня, точно жаждучи быстро уйти.
– Вот видал я её как-то раз, поклянусь бородою Горящего… – почесал себе за ухом тот говоривший, приняв опустевший кувшин в свои руки и быстро допив со дна пиво.
– Да где ты её видел хоть, Снорра? Ты же не был у этой горы их Дубовой от роду!
– Ну не был… Но помню как будто, что где-то видал… прямо как в наших краях где… – почесал тот за ухом, задумавшись.
Гуннар, уже не вникая в их речи, направился в ночь, где вкруг стана шагали недрёмные стражи, как чёрные совы снуя по простору заросшего поля. Рука сжала застёгнутый ворот, дотронувшись через одежды до скъюты – ощущая студящую кожу холодную часть оберега их матери, данную им на прощание с нею когда-то – твёрдую точно железо убийцы, и столь же тяжёлую – хоть и весила та ничего, не весомее битого ржою гвоздя.
ГОД ВТОРОЙ "…СЛОВНО УГЛИ ПОД ПЕПЛОМ" Нить 8
