— Да уж, нет, — взмахнула руками тетя Таня. — А как же родственники твоей мамы? Неужели так никто и не объявлялся за эти годы?
— Нет.
— И ты сама не пыталась о них ничего узнать? Сейчас интернет, столько возможностей.
— Я не знаю их имен, как я буду искать? Да и зачем? Если им до нас не было никакого дела столько лет, с чего вдруг ему появиться сейчас?
— Но мама-то твоя, Жаклин, не из бедной семьи была. Она как-то мне называла свою девичью фамилию… Где-то у меня записано. Поискала бы по фамилии их. Вдруг они тоже вас искали и не нашли, потому что Жаклин больше нет?
— Лагранж была фамилия моей мамы.
— Точно, Лагранж.
— Если бы хотели нас найти, то нашли бы. Сама я не буду искать и навязываться родственникам, которые отреклись от мамы. Если она им была не нужна, мы — тем более.
— И тебе даже не любопытно, кто они? Деньги бы тебе сейчас не помешали. Если родственники эти действительно богатые.
— Я так не могу, я лучше у чужих людей деньги возьму, чем буду кому-то в родственники навязываться.
— Ой, Лерочка, усмири свою гордость.
— Нет, теть Тань. Не буду я никого искать. Здесь моя Родина, здесь мой дом.
Тетя Таня вздохнула и наклонилась надо мной.
— Открывай рот, буду смотреть, что у тебя там.
— Тетя Таня, — я схватила ее за руку, которая приблизилась к моему рту, — я в этот раз все заплачу, без скидок. Я вам и так задолжала.
— Перестань. Попридержи деньги лучше для брата своего непутевого. Открывай.
Я открыла рот, тетя Таня направила на меня лампу и стала рассматривать зубы.
Я изучала ответы из клиник. Все рекомендовали провести более детальное обследование, сдать анализы, показать на приеме самого пациента и только после этого можно установить окончательный диагноз. Но по предварительным данным брату требовалась операция, и ценник на нее между клиниками варьировался в пределах нескольких десятков тысяч рублей. В государственной клинике можно было сделать операцию бесплатно, но запись на полгода вперед.
Я решила отталкиваться от самой высокой цены. Без кредита не обойтись, но при отсутствии других обязательств перед банками, сумма ежемесячных выплат вполне посильная. Если и «премиальные» будут, практически не ощутимая. И я позволила себе расслабиться.
Позвонила брату, и мы полчаса разговаривали. Он впервые за долгое время спросил, как у меня дела, и в этом я заметила положительную тенденцию, о которой говорил Иван Степанович. Жерар проявил ко мне интерес — и это не звучало как риторический вопрос — он ждал ответа, и, воодушевленная переменами в его настроении, я ответила, что у меня все хорошо. Я вылечила зуб, сделала чистку, получила на работе премию и нашла клинику, где ему помогут вылечить ногу.
— А личная жизнь как? Пока меня нет, могла бы ее устроить.
— Мне некогда, Жерар. Работы много, а в выходные я делала ремонт в квартире.
— Сама?
— Да. Только полы заменить нанимала людей.
— Значит, не скучаешь без меня?
— Скучаю, Жерар. Поговорить совсем не с кем. Только с тетей Таней, но это ненадолго. Ты же понимаешь, с открытым ртом не поговоришь.
— Кошку хоть заведи. Теперь-то можно.
У мамы была аллергия на шерсть, и мы никогда не держали животных дома. И после ее смерти не решались. Словно боялись, что мама нас осудит. Да и без кошки ответственности хватало.
— А если у меня тоже аллергия появится? Куда я ее потом? Давай лучше ты возвращайся, и мы заживем нормальной жизнью.
— Подожди, немного осталось. Я уже ощущаю в себе перемены.
— Рада это слышать, Жерар.
— Ты рисуешь? Ну хоть изредка?
— Да. Но у меня без тебя ничего не выходит.
— А что рисуешь?
— Дома, город… и немножко людей.
— Что получается лучше?
Я вспомнила свой последний набросок и улыбнулась.
— Люди.
— Кого рисуешь?
Своего начальника, но вслух говорю:
— Конечно, тебя, Жерар.
— Учиться на дизайнера не передумала?
— Нет. Когда-нибудь я осуществлю свою мечту.
— Обязательно. И я тебе помогу.
— Не сомневаюсь.
После этого разговора у меня на душе осталось приятное послевкусие. Жерар шел на поправку, и я мечтала, чтобы к Новому году он вышел из больницы. Это был бы лучший подарок для нас обоих.
Я протоколировала совещание, которое проходило в кабинете Храмцова. Кроме того, у меня был включен диктофон на тот случай, если я что-то упущу. В кабинете вместе с Романом Викторовичем находилось семь человек: весь руководящий состав. Они сидели за отдельным столом, примыкающем к столу шефа, обсуждали предстоящие планы на неделю и подводили итоги недели прошедшей.
Роман Викторович выслушивал отчеты по отделам и задавал вопросы. Он был собран, подтянут и полностью погружен в процесс. Он разбирался в работе каждого отдела, знал, к кому из подчиненных обратиться за пояснением, и любил получать четкие ответы. Любая попытка юлить и отвечать размыто воспринималась им, как некомпетентная проработка вопроса и задание отправлялось на доработку. Если задача не решалась и после доработки, руководитель отдела лишался премии. Это знали все, кто сидел в кабинете, и я замечала, как потели лбы у некоторых участников совещания.
Роман Викторович был строгим директором, но его уважали. И не только в нашей компании. Партнеры по бизнесу тоже были им довольны и в рейтинге строительных компаний наша стояла на первом месте. Во многом благодаря Храмцову и его хорошо подобранной и слаженной команде.
Я сидела за небольшим столиком возле стены, а слева от меня находился коричневый кожаный диван с двумя валиками. Я знала, какую роль он выполнял, и поэтому старалась на него не смотреть. Чтобы даже случайным взглядом не выдать своего презрения к этому ложу.
Совещание затягивалось, и Роман Викторович попросил принести кофе. В компании появилась кофемашина, и она находилась в свободном доступе для всех сотрудников. Убирать ее приходилось мне, но таковы издержки моей профессии.
Я вернулась с подносом, на который уместилось только четыре чашки, и первую подала Роману Викторовичу.
— Спасибо, — даже не взглянув на меня, поблагодарил шеф.
Три остальных я поставила последовательно всем, кто сидел по левую руку от Храмцова. Затем сходила за оставшимися тремя чашками, и разнесла их остальным руководителям отделов.
Последняя досталась Олегу Валентиновичу Аксёнову. Он был начальником безопасности и проверял любого, кто устраивался на работу в компанию. Но меня привел Храмцов, и может быть он что-то ему сказал, и меня не проверяли. Хотя анкету я заполняла и долго ждала, что однажды Олег Валентинович зайдет в приемную и спросит меня о моем брате. Но если он и заходил, то не ко мне, а меня он и вовсе не замечал.
У него была неприятная внешность. Высокий и крепкий по телосложению, лысый, с квадратным лицом и приплюснутым кривым носом он был бы идеальным героем боевиков, играя роль бандита-головореза. Хотя с присущей ему грубостью, невоспитанностью и хамством играть бы не пришлось. Всё при нём.
Его терпели только из-за Романа Викторовича: он был его другом. Этот факт меня всегда удивлял. Я не понимала, как аккуратист Храмцов смог подружиться с человеком, от которого часто разило перегаром и гнилью. Что их связывало? Знал ли кто-нибудь?
Но об Аксёнове не говорили и не сплетничали, боялись даже его тени, и что-то разведать об этой дружбе не представлялось возможным. Но… не особо и хотелось. Меня не касался — и на том спасибо.
На совещании Аксёнов сидел напротив шефа и замыкал семерку собравшихся. Я поставила чашку рядом с ним и собиралась вернуться с подносом на место. Но вдруг почувствовала, как его рука пробралась ко мне под юбку и скользнула вверх по ноге. Моя реакция была мгновенной и необдуманной, но точно совпала с той, какую бы я выбрала, будь у меня время подумать. Я задела его чашку, она беззвучно упала на стол, и все ее содержимое оказалось на брюках Олега Валентиновича. Не стоградусный кипяток, но тоже неплохо.
Аксёнов как ошпаренный… хотя нет, он и есть ошпаренный, подскочил со стула, от чего тот опрокинулся и как чашка, но с грохотом упал на пол.
— Данилова! — звучным басом закричал Олег Валентинович. — Ты дура косорукая! Ты что делаешь?!
Жаль, что брюки черные и пятно не особо заметно, но легкое удовлетворение я получила. А потом нарисовала на лице испуг и, с опаской оглядывая всех вокруг и Храмцова в последнюю очередь, пробормотала:
— Простите, я не хотела. Я все уберу.
— Ты не хотела?! Ром, да как ты с ней работаешь? Она даже кофе нормально подать не может! — продолжал рычать Аксёнов, стряхивая кофе с брюк.
Я подняла стул, схватила поднос с упавшей чашкой и выбежала из кабинета. В дверях успела бросить взгляд на Храмцова и заметила на его лице играющие желваки. Но на кого был направлен его устрашающий взгляд понять не успела.
Я поставила поднос на отдельно стоящий столик для посуды в углу приемной, и лишь сейчас осознала, что произошло. И по коже прошла дрожь. Ведь не просто начальник службы безопасности залез ко мне под юбку, а друг Храмцова, и чем это обернется для меня, даже подумать было страшно.
В приемной появился Аксёнов и свирепо зашагал ко мне. Я отступила на два шага и уперлась в подоконник. Олег Валентинович был настолько широк в плечах, что рядом с ним я казалась тонкой тростинкой, и переломать меня на пополам ему не составило бы труда. Даже одной рукой. Он и в нормальном-то состоянии был не приятен лицом, надо ли говорить, как исказилось оно в гневе?
Олег Валентинович приблизился ко мне вплотную, схватил за шею мощной лапой и зашипел в лицо:
— Распрощайся со своей работой, дура! Ты здесь последний день. Поняла?
— Это Роман Викторович сказал? — с трудом дыша и цепляясь за его руку, спросила я.
— Тебе мало того, что это сказал я?
— Мой руководитель Храмцов, и только он может меня уволить.
— Я смотрю, ты дерзкая! — сдавливая мое горло, процедил Аксёнов.
Из его рта несло перегаром и при нехватке воздуха мне стало ещё хуже.
— Но мы можем договориться, — и его вторая рука снова забралась ко мне под юбку.
Я бросила спасать свое горло и кряхтя стала дубасить его по лицу, а потом и вовсе саданула ногтями по щеке. Он взвыл и выпустил меня из рук. Я схватила воздух ртом и закашлялась.
— Дура чокнутая! Я с тобой ещё поговорю. — И утирая щеку, на которой остались следы моих ногтей, он бросился вон из приемной.
Отдышавшись и поправив волосы, я налила воды из графина и залпом его осушила. Затем вспомнила, что должна вытереть со стола в кабинете, взяла тряпку и вернулась на совещание.
Хорошо, что работал диктофон, и позднее я могла прослушать и записать все необходимое в протокол. Мыслями я была далека от кабинета и думала только о том, чем обернется моя выходка.
Мое слово против слова Аксёнова. Кто я, и кто он? Что придумает Олег Валентинович, чтобы выгородить себя? Да и будет ли выгораживать? Как поведет себя Храмцов, если Аксёнов скажет меня уволить? Пойдет ли он у него на поводу? А если Аксёнов накопает информацию о моем брате? Странно, что он до сих пор этого не сделал. Наверное, сейчас сам задастся вопросом, почему ничего обо мне не знает, и начнет шерстить мою анкету.
Ох, божечки, спаси и сохрани. Неужели меня и на самом деле уволят?
Когда совещание закончилось, все ушли, и, убирая чашки, я подняла глаза на шефа. Он читал чей-то отчет, и я решилась заговорить с ним:
— Роман Викторович, простите за то, что произошло, я…
— Вызовите ко мне Аксёнова, — перебил он меня приказным тоном, не отрываясь от своих бумаг.
— Хорошо.
Я составила всю посуду на поднос и вынесла из кабинета. Набрала Олега Валентиновича по телефону и вызвала к Роману Викторовичу. Тот пришел без промедления (ссадина на его лице успела подсохнуть), и, тыкая в меня пальцем, процедил:
— Собирай вещи, твой поезд уходит. — И спрятался за дверями кабинета.
Через полчаса они вышли и отправились на обед. Оба были в хорошем настроении, и я не знала, что думать.
Во второй половине дня мне пришло сообщение от Храмцова с указанием времени, и я занервничала. Чем обернется наша встреча? Не хочет ли Роман Викторович сообщить мне об увольнении?
Аксёнов был полон решимости отомстить мне за ошпаренные ноги и испорченные брюки, а если к ним поцарапанное лицо добавить, то целый комплект набирается. Было бы странно, если бы он оставил это безнаказанным. Ведь он прямым текстом мне угрожал и едва не задушил.
Вот только в чем я виновата? Я никоим образом не провоцировала его и поступила так, как поступила бы любая нормальная девушка. Или я не права? Что я должна была сделать? Улыбнуться ему и попросить продолжение?
Зачем он вообще ко мне полез? Я никогда его не интересовала, он и смотреть-то на меня не смотрел, и вдруг решил руки распустить.
Или он знал о нашей связи с Храмцовым, и вообразил, что может вести себя со мной, как с какой-нибудь девкой? Как с Кудрявцевой?
Однажды я видела, как он зажимал ее на лестничной клетке. Она не сопротивлялась и хихикала на его лобызания. Они меня не заметили, но впредь я перестала пользоваться лестницей.
Ох, нет, не может Храмцов позволить ему так со мной обращаться…
Или может?
Чем я отличаюсь от Кудрявцевой?
Я для него значила ровно столько же, сколько и она.
Или больше?
Шел дождь, и в комнате было темно. Я зажгла светильники над барной стойкой, включила тихую музыку и за чашкой чая ждала Храмцова.
