– Да. Кейт, послушай. Твой отец запретил мне говорить о произошедшем, запретил напоминать тебе о твоих отношениях, пригрозив устроить мне несладкую жизнь. Я сомневаюсь, что он может сделать что-то серьёзное, но нарушать своё обещание не буду. Но ты должна знать – Марк выжил, но, к сожалению, в настоящий момент он прикован к инвалидному креслу. Будет он ходить или нет – я не знаю. Пока, думаю, не знает никто. Видимо, он родился в рубашке, потому что выжить в том аду…я не знаю, как это возможно.
– Он…он помнит меня? Он спрашивал обо мне?
Я пропустила мимо ушей слова о том, что Марк прикован к инвалидному креслу – это было неважно. Всё было неважно. Человек жив. Разве может быть что-то ценнее жизни?
– Кейт, – осторожно начал Том, – Марк считает, что ты погибла.
– Почему он так считает? Ему что, не сказали правду? Почему?
– Потому что так будет лучше. Для него и для тебя. Для вас.
– Лучше?? – я с трудом сдержалась, чтобы не сорваться на крик, – ты в своём уме? Лучше считать меня погибшей, чем осознать, что он меня не потерял? Том, я не понимаю, что всё это значит?
– Это значит, что ему никто не сказал, что ты жива. И не скажет. Потому что тогда он будет тебя искать, а твой отец…
– Плевать на моего отца и его запреты! Марк жив, остальное неважно. Почему от него скрывают правду? Он мало пострадал? Что ещё нужно, кроме авиакатастрофы, чтобы понять, насколько скоротечна жизнь? Том, я по счастливой случайности, не села в самолёт. Не знаю, кто мой ангел-хранитель, но спасибо ему, что я не погибла с теми, кто был на борту. Но почему я не могу видеться с тем, кого я люблю? Что за странные запреты?
– Кейт, тебе лучше поговорить с отцом. Это его желание оградить тебя от той боли, которая будет тебя окружать, если ты снова вернёшься к нему.
– То есть сейчас я весьма счастлива, и спустя пару дней найду нового партнёра, выйду замуж и нарожаю ему кучу детей?
При упоминании детей, Том дрогнул, и это не увернулось от моего взгляда.
– В чём дело?
– Ни в чём, – помотал он головой, – Кейт, я сказал то, что мог сказать.
– Послушай, – начала я, судорожно подбирая нужные слова, – я очень прошу тебя. Скажи Марку, что я жива. Если вдруг ты с ним встретишься, то, пожалуйста, скажи ему, что я жива. Пусть он знает. Найдёт он меня или нет – я разберусь с этой проблемой сама. Но он должен знать, что я жива.
– Кто должен знать, что ты жива? – спросил заходящий в палату отец. – Приветствую, Том. – Отец пожал ему руку и перевёл на меня взгляд.
– Пап, – я решила попробовать попытать счастья, когда нахожусь не одна. Вдруг получится? – Я хочу, чтобы Марк знал, что я жива.
– Исключено, – грубо сказал отец, – я запрещаю встречаться с тем, кто чуть тебя не убил. Тем более, мне не нужен инвалид, который привяжет тебя к себе, и ты всю жизнь будешь выносить за ним утку.
– Отец! – я закрыла лицо руками. – Как ты можешь быть таким жестоким? Как ты можешь говорить такие вещи про человека, которого я люблю? Который любит меня? Что с тобой?
– Если бы он тебя любил, он бы никогда не предложил тебе полететь на самолёте, который разобьётся.
– Да, черт возьми, он же не знал!!!
– Уже неважно. Мой ответ – нет.
– Ты не сможешь держать меня взаперти вечно, я выйду отсюда и найду Марка.
– Не найдёшь, – сказал Том, – я тоже не могу его найти. Его сестра вместе с какими-то психологами пришли к выводу, что возвращаться Марку домой нельзя, а потому перевезли его куда-то, где, по их мнению, ему будет лучше. Я не знаю, где это. Телефон у него отобрали. Я сегодня передам его сестре папку с документами, в которых есть информация о происшествии, чтобы он знал, что его вины там нет. Но я, действительно, не знаю, где он.
Я со злостью откинулась на подушки, не понимая, почему со мной поступают так жестоко. Почему люди, которые меня поддерживали, сейчас отрезают меня от жизни, которая мне так нужна?
– Тем более, – наконец-то промолвила я, – если Марка где-то прячут, видимо, как и меня – в тюрьме для психически больных, то пусть он просто знает, что я жива.
– Хорошо, – кивнул отец, – пусть знает. Но с одним условием.
– Каким? – я чувствовала подвох. Не просто так он согласился. Ох, не просто так.
– Том, – отец посмотрел на него, – ты должен убедить Марка в том, что Кейт не хочет его видеть. Только тогда у неё будет шанс.
– Шанс на что? – простонала я от бессилия, – на вечную жизнь в этой тюрьме?
– На счастливую жизнь без того, кто так старательно пытался тебе её испортить.
– Он сделал мою жизнь идеальной, – грубо возразила я, почувствовав, как меня снова тошнит, – а вы пытаетесь снова загнать меня в клетку воспоминаний. С трудом сдерживая рвотные позывы, я закрыла глаза в надежде, что Том и отец уйдут. Или хотя бы дадут мне лекарство от тошноты.
– Кейт, доченька, ты поймёшь, что я прав, но позже.
– Когда? Когда выйду замуж и нарожаю кучу детей? – снова повторила я эти слова, но уже отцу. – Желательно за дворника, его специальность безопаснее, чем управление самолётом, да?
– Кейт, успокойся. Тебе нельзя нервничать.
– Нельзя нервничать, нельзя видеть Марка, нельзя пить лекарства. А что мне можно?
Отец с Томом переглянулись, как будто пытаясь безмолвно договориться друг с другом о том, сказать мне что-то или нет.
– Ты должна знать кое-что, о чём мы не успели сказать с мамой в прошлый раз.
Глава 37. Марк
.
Просьба, которую озвучил Том, мне не понравилась. Она была выполнима, но нужно было соврать. Чем грозила мне эта ложь, я пока не знал. Да и ложью это было назвать сложно – скорее недосказанность. Вот только близилось первое судебное заседание, и я должен был подготовиться к тому, что придётся соврать под присягой. Точнее – не сказать всей правды. Я рисковал, но рисковал осознанно – мне нужно было увидеться с Кейт, мне нужно было вытащить Тома из ситуации, в которой он оказался. Другого пути не было.
Из хороших новостей – я наконец-то вернулся к себе домой. Было тяжело переступать порог собственного дома, зная, что я там увижу. Прошлую жизнь – совместные фотографии с Кейт, модели самолётов, книги по авиации, фотографии, сделанные на высоте сорок тысяч футов. Однако ничего этого не было. Дом был вычищен настолько, насколько это возможно. Однотонные стены, отсутствие фотографий, отсутствие всего, что могло бы напомнить о том, что я когда-то летал и управлял самолётом. И что состоял в отношениях.
– Что за…? – выругался я вслух, догадываясь, кто приложил руки к такому идеальному порядку. Не понимал я только одного – зачем? Это моя жизнь, мои самолёты, мои фотографии. Если бы я хотел стереть их из памяти – я бы сделал это сам. А сейчас я почувствовал, что меня не только лишили возможности жить, как раньше, но и забрали воспоминания о той жизни, которая у меня была. Звонить сестре я не стал. Решил сделать это позже. Для начала нужно было разобраться, как мне попасть на второй этаж своего дома. То, что раньше было обыденностью, сейчас стало проблемой. Интересно, а как вообще живут инвалиды в домах, где больше одного этажа?
Я подумал о том, что лучше продать дом, и купить себе квартиру или маленький одноэтажный дом. Зачем мне два этажа? Ни жены, ни детей, ни нормального будущего. Мне хватит и одной комнаты. Максимум, двух.
Предусмотрительная сестра не только избавилась от любых напоминаний о небе и о Кейт, она ещё и переоборудовала комнату для гостей в комнату для меня, перенеся все вещи со второго этажа на первый. Странное чувство, когда ты возвращаешься домой, но это не твой дом. Он пуст и бездушен. Это не то место, куда я хотел вернуться. Открыв шкаф в поисках вещей, я увидел, как оттуда выпал листок. Интересно. Снова анонимная записка? Нет, это была фотография. Наша с Кейт фотография с Нового года – мы счастливо улыбались в камеру, не думая о том, что приготовило нам будущее. Как оказалось так, что фотография осталась среди вещей – такая же загадка, как история происхождения записки. Хотя, возможно, сестра просто её не заметила. И хорошо, если так. Пусть будет хотя бы одно напоминание о том, что я жил. Точнее о том, как я жил.
Первое судебное слушание
На суд я приехал один, хотя сестра настаивала на том, что мне нужен сопровождающий. Но это был только мой суд. Я впервые был на судебном слушании, впервые был одновременно и свидетелем, и возможным виновным, и пострадавшим лицом. Комбо – три в одном. Вопросы, которые задавали мне, в основном касались того злосчастного дня, о котором я, на удивление, мало, что помнил. Суд интересовала проверка самолёта, моя уверенность в том, что самолёт исправен и прочие технические тонкости, в которых сам суд не разбирался. Сложно ответить на вопрос – уверены ли вы в том, что самолёт был в порядке? Это же самолёт, а не музыкальная шкатулка. Пилот осматривал только внешнюю сторону, внутрь – доступа не было. Да если бы и был, то это работа для техников, а не для тех, кто управляет самолётом.
– Когда вы подняли самолёт в воздух, все приборы был исправны?
– Да.
– Когда вы обнаружили неисправность?
– Незадолго до посадки.
– Вы связались с землёй, чтобы сообщить о том, что у вас техническая неисправность?
– Связь с землёй отсутствовала.
– Что вы сделали после того, как поняли, что навигация не работает, и нет связи с вышкой?
– Принял решение сажать самолёт.
– Почему вы приняли такое решение?
Я чуть не закатил глаза. А какое решение я должен был принять? Самолёт либо сажаешь, либо он упадёт сам. Первый вариант был перспективнее. Хотя сейчас я в этом сомневался.
– Топливо было на исходе, искать другой аэропорт времени не было.
– Как вы думаете, можно ли было избежать катастрофы?
Я задумался. Помня слова Тома о том, чтобы я не говорил ничего про фиктивные проверки самолётов, которые по факту не были проведены, я постарался сместить акцент на слаженность работы техников, диспетчеров и нас, пилотов.
– Думаю, что разбирая последствия катастрофы, стоит учитывать человеческий фактор в любом случае. Даже, если это техническая неисправность – о ней могли подумать техники. Неверная посадка – командир воздушного судна должен был просчитать все возможные варианты.
– Вы не ответили на поставленный вопрос.
– Да. Я думаю, что катастрофы можно было избежать.
– Вы видели материалы дела?
– Да.
– Вы читали о том, что самолёт был неисправен? Мы получили информацию от авиакомпании о том, что данный самолёт проходил D-check проверку лишь на бумаге, а фактически проверки не было.
– Я читал то, что написано в документах. Однако ни я, ни другие сотрудники авиакомпании не несут ответственность за то, что проверка не была проведена должным образом. Проверка проводилась в Сингапуре, и мы на ней не присутствовали.
– Вы хотите сказать, что вы не знали о том, что проверка не была проведена?
– Нет.
– Знал ли Ваш руководитель?
– Вам лучше спросить у него. По моим данным – нет. Вы, действительно, считаете, что мой руководитель разрешил бы лучшему пилоту авиакомпании поднять в воздух неисправный самолёт?
Я произнес эту фразу на одном дыхании, потому что, к сожалению, горькая правда была в том, что Том знал о том, что самолёт не проходил проверку. И именно об этом он попросил меня – сказать, что он был не в курсе. Я был уверен, что Том не знал о том, что в самолёте обнаружена неисправность, но о том, что проверка не проводилась – он знал. Если бы я был в другом положении, я бы наплевал на все его просьбы – я его предупреждал о том, что его идеи не доведут до добра, но, несмотря на эти разногласия, мне искренне было его жаль. Вряд ли он подозревал, что его наплевательское отношение приведёт к авиакатастрофе и такому количеству жертв. Он – такая же пешка, как и я. И сейчас, несмотря на своё положение, состояние, мне было его жаль. У него родился ребёнок, он осознал, что погоня за славой не приведёт ни к чему хорошему, а случившееся – лишь отчасти его вина. Основная вина лежала на техниках, которые не проверили самолёт непосредственно перед вылетом. Почему они этого не сделали – разбираться будет суд. Что им грозит – тоже суд. Насколько я правильно понимал ситуацию, трясти будут и диспетчеров контрольного пункта Шереметьево. Хотя, получив доступ к записям, я не считал, что была их вина. До определённого момента мой самолёт летел по заданному плану. Лишь снизившись до высоты около пяти тысяч футов, мы сменили эшелон на другой. Оставались минуты на принятие решения. Да, можно было сработаться и действовать слаженно, но я понимал, что они и так сделали многое – спасли турецкий борт от столкновения с моим. А мне, наверное, вообще грех жаловаться – я выжил. И даже имел шансы на то, что смогу ходить. Вот только как выкинуть из головы такое количество жертв? Пока я не знал ответа на этот вопрос.
– Марк Вольфманн, вы свободны, – услышал я голос судьи, и благодарно кивнул.
Участвовать в судебном заседании – удовольствие сомнительное. Врать под присягой – ещё хуже. Но я справился, и, кажется, весьма успешно. Оставалось только надеяться на решение судьи и на то, как пройдут другие слушания.
У здания суда меня ждал Том.
– А где цветы? – спросил я, подъезжая к нему на своём новом транспорте.
– Какие цветы? – удивлённо посмотрел он на меня.
– Нуууу, – протянул я, – ты так стоял в ожидании моей персоны, что было бы неплохо, если бы ты был с цветами.
– Ты точно уверен, что после случившегося у тебя всё в порядке с головой?
– Нет, – я улыбнулся, – но смотреть на твоё удивленное лицо мне никогда не надоест.
– Спасибо, – сказал Том, – спасибо за помощь.
– Не за что, – пожал я плечами, – очередь за тобой.
Том судорожно вздохнул.
– Я передал твое пожелание.
– Записку с временем и местом передал?
– Да.
– Значит, остаётся надежда на то, что Кейт меня услышит и придёт туда, где я буду её ждать.
Глава 38. Кейт.
После того, как отец сообщил мне новость, от которой я пребывала в шоке несколько дней, я убедительно настояла на том, чтобы вернуться домой. Лежать взаперти в больнице больше не было смысла. У меня появился стимул жить, оставалось лишь одно – вернуть в свою жизнь человека, без которого эта жизнь никогда не будет такой, о которой я мечтала. Я надеялась на то, что Марк, которому Том сообщил новость о том, что я не хочу его видеть, сможет собрать в себе все мысли, чтобы понять, что это неправда. Я надеялась, что он придумает что-то, что позволит нам встретиться.
Отец следил за мной, как коршун следит за добычей. Его маниакальная идея – никогда не давать мне встречаться с Марком – стала навязчивой и весьма пугала. Мне приходилось играть роль послушной девочки, чтобы усыпить его бдительность, чтобы он перестал подозревать меня в попытках кому-то позвонить или куда-то улизнуть тайком. Не знаю, почему, но он соглашался на мои встречи с Томом, и это было прекрасно, потому что, пусть и косвенно, но я чувствовала связь с Марком хотя бы через него.
Я вернулась на работу, всецело посвящая себя и свои силы новым проектам. В очередной раз убеждаясь, что работа – лучший способ убежать от самой себя, я работала без выходных, не оставляя времени на то, чтобы думать. Время шло, но мне казалось, что я должна дождаться какого-то знака, чтобы понять, что пора действовать решительно.
– Кейт, – обратился ко мне Стив. Коллеги, надо отдать им должное, не поднимали болезненную для меня тему, не спрашивали о том, как я пережила личную трагедию, и почему Марк, прикованный к инвалидному креслу, брошен мной…Поскольку выглядело это именно так. – Твоё желание работать без выходных меня радует, но тебе пора отдохнуть. Завтра, пожалуйста, побудь дома, с семьей.
– Почему? – я подняла на него взгляд, отрываясь от бумаг, – что-то не так с проектом?
– Нет-нет, с проектом всё отлично, но ты убрала ножницы в шкаф, где лежит посуда, а кружку, которую я забыл на столе, выбросила.
– Прошу прощения, – я слегка покраснела, – я немного забывчивая, но это пройдёт.
– Поэтому я и предлагаю тебе отдохнуть хотя бы один день. Перестань истязать себя работой. Я не знаю, от чего ты бежишь, но бежать вечно – невозможно. Когда-нибудь придётся остановиться, и иногда даже нужно возвращаться назад. Поэтому, пока ты не убежала далеко, сделай остановку и выдохни.
– Стив, но проект…
– Проект нужно сдавать через три недели, а у тебя уже готов тот, что нужен только после Нового года. Мы ещё не запустили новые услуги, а ты уже подготовила рекламную кампанию на следующий год.
– Хорошо, – я кивнула, – я отдохну. Могу я взять на дом работу?
– Это не отдых, – рассмеялся Стив, – нет. Ноутбук, бумаги и прочее – оставляешь в офисе.
