– Вот ты где. – буркнул Джерум, протискиваясь через плечо Тирэльзара.
В голосе звенела сдержанная досада, как нож о край ножен.
– Я заходил к вам. Вы спали. – ответил бедуин спокойно, без попытки оправдаться.
Соломон Раль’Араней улыбнулся неторопливо, будто позволял губам догнать мысли. Перед ним раскинулся массивный стол, тяжёлый, как якорная лапа: вся поверхность утонула в островах карт и записок, в белёсых лентах прокладок, в разбежавшихся циркулях и линейках, а между листов, словно грузовые камни на краях парусов, лежали плотные золотые монеты. Бумага пахла пылью и солью, чернила – терпкой железной свежестью, а в переплетении линий и стрелок ощущалось живое дыхание морей. Напротив Соломона, с небрежной, нарочито дразнящей элегантностью, капитан Кингард закинул на стол сапоги; на коже тонкой каймой легла соль, как иней, а на лице играла уверенность человека, который привык не спрашивать у ветра разрешения.
У стены слева, за плечом капитана, устроился ещё один. Штурман. Он развернул дорогой стул спинкой вперёд и сел так, как сидят те, кто много часов подряд держат взгляд на горизонте и не теряют счёт звёздам. На коленях у него лежал пергамент, серый от графита; на его поверхности, как русла пересохших рек, тянулись линии курсов и поправок. Рядом блеснул тусклым металлом секстан, пахнущий латунью и ночным небом. Он принадлежал к той породе людей, что слышат в шелесте волны координаты и по свету Мару угадывают глубину под килем. Без такого человека корабль далеко не уйдёт: либо раскрошится на рифах, либо заблудится в пустых водах и будет долго слушать собственный голод. Одет штурман проще других: мешковатые штаны, свободная рубаха цвета слоновой кости с широкими ластовицами и мягкими сборками для вольного движения; на поясе туго завязан синий платок. Всё на нём дышало сдержанностью и делом.
Тирэльзар Огненный, пропустив вперёд тяжёлое плечо Джерума, подошёл к столу. Капитанская каюта после тесных кубриков казалась почти дворцовой: пространство распахивалось, как парус под свежим ветром. Доски стен были выкрашены в тёплый оранжево-розовый, и этот цвет, по вкусу Кингарда, должен был держать в памяти постоянный закат над Ерависским морем. Пол и потолок собраны из буро-жёлтого дерева с чёрными нитями пор, словно по ним однажды прошёл огонь и оставил тонкие, живые жилы. Балки и рейки опоясаны позолоченной барочной резьбой: листья и стебли переплетаются во львиные маски, распускаются в крылья фантастических птиц, сливаются в морды незнакомых существ. Глазам было за что зацепиться, и они цеплялись снова и снова.
Свет лёг тёплым мёдом. Кованные фонари горели ровно: четыре по стенам, три под потолком, и большой центральный проливал мягкое сияние на овальный стол, превращая карты в мерцающие архипелаги. На корме тянулись три высоких узких окна, за которыми шевелилась ночь, как чёрный шёлк на ветру. По бортам, ближе к корме, виднелось ещё по два таких же окна; свет фонарей разламывался на стекле на тонкие лезвия бликов и едва заметные радуги.
За спиной, по обе стороны от чёрного занавеса, открывались боковые входы. Рамы опирались на барочные кариатиды – безымянные воины с пустыми глазами, придерживающие своим позолоченным плечом уют и власть этой комнаты. За левой дверью дремала спальня капитана: резная кровать под тяжёлым балдахином, напротив – чистая, как колодец, уборная и тесная кладовая; внутри пахло воском, сухарями, бельём и терпкими травами. Команда сходила в носовой гальюн, как положено морю, а капитан имел собственную тишину и близость удобств. Там же стояли сундуки и шкафы с личными припасами Кингарда, аккуратно уложенные пледы, свёртки карт, бутылки крепкого, что греет лучше печи. Ниже, по ярусам, лежали ещё две каюты: простор старпомской, где ночевали старший помощник, штурман и кок, и кубарь квартирмейстера, который делили с главными канонирами. Судовой порядок складывался в соты, и в каждой было своё тепло.
– А те, кого вы взяли в команду, Оуэнн, уже знают об этом? – Раль’Араней перевёл взгляд на капитана, и в голосе его прозвучала еле заметная загадка, будто он тронул на стене невидимую струну.
– Хах! – усмехнулся Кингард, не меняя ленивой позы. – Да кто им скажет-то. Надо показывать, а не шептать. Я, признаться, чуть было не забыл.
Оуэнн Джитуа поднял руку. Жест вышел коротким и точным, как подрез верёвки. Воздух в глубине каюты плотнее взялся прохладой. Снаружи, за кормовыми окнами, ночь прорезал хлёсткий, пронзительный крик, похожий на удар плети по воде; и почти сразу крик переломился в смех – сухой, неумолкаемый, словно кто-то катил по борту железную цепь и радовался этому. Капитан разжал пальцы, как отпускают узел. Он рассмеялся уже по-человечески и стукнул ладонью по столу так, что золотые монеты тонко звякнули, поправляя свои „веса“. Штурман позволил себе улыбку, взгляд у него остался ясным и рабочим. Фар’Алион Таро наблюдал спокойно, и только в уголке глаза промелькнула маленькая тень любопытства.
– Что вы сейчас сделали? – Тирэльзар спросил сразу.
Остаточный звон магии ещё дрожал в воздухе тонкой плёнкой, как вода в чаше, которую поставили на карту.
Капитан усмехнулся коротко, как скрип плохо смазанной петли.
– Сделал, хах! – он выпрямил спину, будто подставляя себя ветру. – Я явил бывшим рабам истинную натуру моей команды. Им надо знать, надо привыкнуть. Сила велика... – он поднёс ладонь к тусклой, молочной полосе лунного света из кормовых окон. – ...но иллюзию держать долго тяжело.
Пальцы сомкнулись. Кожа на кисти собралась морщинистой корой, потом буквально сползла, как пыльный пергамент, обнажив сухие, застарелые кости. Камзол померк мгновенно: бархат ушёл в сизую пыль, вышивка истлела, на лацканах проявились тёртые пятна, по полам поползли чёрные, как гарь, дыры. Запах в каюте изменился, стал пряней и холодней, будто в щели вползла сырая склепная сырость.
– Проклятие... – выдохнул эльф-волшебник, и слово сорвалось так тихо, как падает пепел.
– Проклятие? – Кингард убрал ноги со стола, поправил треуголку двумя пальцами. Лицо перекосило странное раздражение. – Чтоб вас обоих, – щёки дёрнулись. – ты говоришь прям как Раль’Араней! Это глупо, ведь он не превозмогает подобные мне вещи!
– Конечно, они мне чужды, Оуэнн! – Соломон почти не повысил голос. – Но не забывайте, чего мне это стоило!
– Не бушуйте мне тут! – капитан ударил ладонью по столу.
Монеты тонко звякнули, карты вздрогнули и поползли, словно на них дохнуло иное, ледяное море. Он подался вперёд. Лицо, шагнув в свет, как будто выцвело на глазах, мякоть стянулась внутрь, и в бледных омутах пустых орбит зашевелилась тьма. Череп обнажился едва ли не целиком; по вискам торчали седые лохмы, зубы мелькнули гнилыми огрызками. Треуголка порвалась по полям, как старый парус.
– Я прекрасно знаю, что вам пришлось сделать. – прошипел Кингард. – Я шёл вашими следами, не забывайте этого...
Он откинулся, будто натянул на себя прежнюю оболочку. Правую руку уложил на подлокотник, сустав за суставом, неспешно, с осторожностью человека, привыкшего всё возвращать на место. Левой провёл по воздуху короткую, скупую вязь. Магия шевельнулась, Тирэльзар услышал её, как слышат далёкий колокол в тумане: тонкий перезвон, свернувшийся в один тяжёлый, глухой удар. Лик капитана снова собрался: кожа налегла на скулы, глаза вернули глубину, одежда из ветхого стала ровной и строгой, как ни в чём не бывало.
– О чём это вы? – спросил Тирэльзар Огненный уже жёстче, чем собирался.
Соломон перевёл взгляд на фарийца:
– Вы ему не говорили, Джерум?
– Сам ведь просил держать язык за зубами. – Джерум сжал пальцы на рукояти скимитара и отпустил. – Я своих обещаний не нарушаю, друг.
Бедуин кивнул, медленно, как ставят печать.
– Слушайте внимательно, Тирэльзар Фаэрэссд-тар25. – брови сошлись у переносицы, взгляд стал тяжёлым и прямым, как копьё. – Внимайте каждому моему слову, но не смейте говорить никому впредь об услышанном. Это всё Альтурнот...
– Ч-что... – у тёмного эльфа дрогнул голос.
Слово, едва прозвучав, будто само себя расширило, вплеснулось во все углы, задело стекло кормовых окон, щёлкнуло по натянутым нервам. Страх холодком обтянул рёбра. И тут же под страх подсыпался горячий интерес, и сердце, как пойманная рыба, ударило о грудь два, три раза.
– Альтурнот, – Соломон говорил чётко, как перечисляет вехи пустыни. – один из Малых Столпов Мироздания, что на пороге времён возвёл творец и разрушитель Архаэль. Великих размеров башня.
Тирэльзар провёл костяшками по векам, прогоняя сонный песок. Он чувствовал сухую горечь во рту, как после слишком длительного молчания, и вместе с тем понимал: дальше будет только гуще. Каюта тихо дышала, фонари потрескивали, а море, в чёрных окнах, казалось, прислушивалось вместе с ними.
– Я наткнулся на неё случайно, когда только начал обосновываться на новом месте со своей, покинувшей далёкие и холодные земли, общиной. Но помню эти события, как наяву. – не сводя с волшебника глаз, постучал пальцем по столу. – Высочайшая, неописуемо красивая башня. Форма её шла наперекор здравому, ломала привычную геометрию, как если бы линии отказались подчиняться углам. Одно из величественных строений, оставленных богами. Цитадель, источающая чистую, первородную энергию.
Раль’Араней говорил так, будто в голове у него щёлкали старые замки, и за каждым открывалась комната памяти с едва слышной пылью на полу. Даже мелочи оживали: запах горячего камня, шорох сухих трав в нишах, тяжесть воздуха у подножия.
– Я был тогда молод. Молод, свиреп и любознателен... наивно глуп. – усмехнулся почти безрадостно. – Я храбр, волшебник, ведь страх – это слабость. Но в тот миг мне было не по себе. Творение дракона пронизывало насквозь, как если бы сама жизнь, чужая и огромная, полезла в череп мягкими пальцами. Непроходимые джунгли, что тянулись к ней, были как лабиринт без нити. Влажные, шепчущие, задурманивающие головы зелёной вязью.
– Джунгли? – тёмный эльф вскинулся, не удержал удивления. – Где, помимо болот Гроти-Самел, на юге или юго-востоке могли быть джунгли?
– Весь юг раньше приходился одними огромными джунглями, Тирэльзар... – Соломон даже не моргнул.
Мысль ударила Тирэльзара, как холодок у шеи:
«Это когда так, раньше? Насколько это было давно, что я даже не слышал о подобном упоминания? Неужели кто-то действительно мог найти исчезнувший Альтурнот?! Что, чёрт подери, он несёт?!»
Сомнение метнулось и, не найдя опоры, пошло по кругу.
– Приходился до тех пор, пока я несознательно не вызвал сбой в работе Альтурнот.
– Но... как такое возможно?.. – он перебил слишком быстро и тут же пожалел, но слова уже легли.
– Вы же волшебник. – Соломон ответил мягко, будто ставил свечу. – Я думал, что вы сумеете дать мне ответ.
– Это ставит меня в тупик. – признался Тирэльзар.
Виски заныли, как перед бурей.
– Она была подобна кеварийскому механизму. – Соломон наклонился, ладонью повёл над картой, точно рисовал по воздуху незримые шестерёнки. – Очень тонко настроенному и в абсолюте точному. Это случайность, глупая и примитивная случайность. Совершенно не осознавая, что натворил, я, услышав раскат грома, ринулся на поверхность. Да, не удивляйтесь. Несмотря на размеры, этот Столп, в большей части, находился тогда глубоко под землёй. Выбравшись и, только посмотрев вокруг... я, прикрыв обожжённое разгневанным Суур лицо, увидел песок...
Он провёл рукой перед собой. В жесте было столько пустыни, что запах сухого жара словно шевельнул пламя в фонарях.
– Песок, что уходил далеко за горизонт и не представить ему конца. Те, кто додумался сокрыться внутри – выжили в ту непогоду. Они вышли вслед за мной, и удивлению их не было предела. С широко открытым ртом, едва не потеряв сердце, я пал на колени. Лишь одно слово вырвалось из моих уст, слово, которое спонтанно, но, одновременно с этим, – навязано свыше, пришло на ум и зациклилось... Фариан...
– Фариан... – Тирэльзар повторил глухо, на вкус это слово было тёплым и пыльным.
– То шла Эра Зарождения, – Соломон поднял глаза. – ведь так вы её зовёте?
– Да, верно.
Тирэльзар Огненный попытался связать услышанное в единую линию, но мысль разъезжалась, как мокрая верёвка в пальцах. Нити упрямо скользили, и узел не держал.
– Никто после не мог найти её, словно Башня ждала одного меня, Сулеймана Раль’Аранея. – Соломон не отводил взгляда, палец слегка постукивал по кромке стола, задавая речи мерный такт. – Полное осознание пришло через два десятка лет. Я понял, что не старею вовсе. Понял, что мне суждено уйти: от дома, от семьи, от всего, чем жил. Дар, сделавший из меня легенду, оказался проклятием. Я не искал её вновь, но силуэт Столпа вспыхивает всякий раз, когда ступаю на пески Фариан и гляжу далеко. Тонкая линия на горизонте, как шрам – напоминание о поднятом мной хаосе и о начале разрушения, что выросло из жертвенной смерти Творца и изломанного баланса. Признаю, тот Фариан был тогда меньше нынешнего, песок ещё не набрал всей своей голодной широты.
– Но как её не нашли драконы? – эшау наклонился, голос стал шёпотом. – Я читал, что их сила и могущество непосредственно зависели от Столпов.
Соломон едва заметно развёл ладони, как будто отпустил в воздух тяжёлую мысль, и та поплыла, растворяясь в мерцании фонарей. Голос его стал мягче, но глубже, с песчаной хрипотцой далёких бурь.
– Я и сам не знаю, Тирэльзар Огненный. – он на миг задержал взгляд на стекле кормового окна, где лунный свет шевелился тонкими лезвиями. – Она уже окончательно пропала под тарровым слоем песка, когда мы путешествовали с Оуэнном Кингардом. Ни намёка на дыхание, только глухая тишина внизу и тяжесть наверху. К тому времени я стал мудрее. Я понимал, что с ней делать, и, главное, начинал слышать, чего она хочет от меня. Башня ждала. В убогом одиночестве, как забытый под руинами колокол, ждала, когда я верну то, что она однажды вручила добровольно.
– Думаете, у Малого Столпа было сознание? – тёмный эльф склонился ближе, будто боялся расплескать секрет.
– Не совсем у него, но, возможно, есть и до сих пор. – Соломон пожал плечом, и тень от ключицы дрогнула на камзоле. – Кого ни спроси о Песчаном боге Фариан – никто не даст тебе точного ответа так же, как и на вопрос, который я вам уже задавал. Правильного ответа нет, ибо для каждого слово „Фариан“ – что-то своё, но никогда не всё сразу. Это тоже неверно. Правда ближе к другому: Фариан – проекция Альтурнот. Голос. Воля. Одиночество, которое научилось говорить.
Слова давались Тирэльзару с трудом. Они шуршали в голове, как песок в узкой горловине стеклянных часов. Поверить было тяжело, опровергнуть невозможно. В Коллегии Тау’Элунора Столпы изучали, но больше издалека. Многие стояли за пределом человеческой меры, и тексты получались как карты без легенды: линии проложены, а где север – никто не скажет. Детали выпадали, тонкие и нужные, и повествование Раль’Аранея внезапно докладывало недостающие осколки так, что весь рисунок менялся на глазах.
– Возможно назвать тот тихий голос в голове – голосом Первородного Арха?
– Как вы пришли к этому домыслу? – эшау почесал за ухом, словно пробовал сдвинуть невидимый обод сомнений. – Чёрт, мне до последнего не по себе от этого разговора.
– Всё куда проще, вот смотрите...
Соломон отодвинул карты и золотые монеты. Листы с мягким шорохом расползлись, как отступающие волны. Ящик стола открылся с бархатным вздохом. Пальцы бедуина достали оттуда пять фигур – матовые, чёрные, по весу, как маленькие камни для пращи. Перед собой он поставил скорпиона с тонким, заряженным жалом. Следом в руке вспыхнул белый волк, и фигура встала мордой к скорпиону, спиной к Кингарду, словно заслоняя его от песчаного укуса. На стол легли благородный олень с прижатыми к ветру ушами и головой, повёрнутой чуть вбок, а также тремаклийский медведь, поднятый на задние лапы в почти неподвижной ярости. Их он сблизил, лицом друг к другу, по левую и правую стороны. Последним поднялся дракон, выгнув шею к высоте так, будто возмущал небо одним своим взглядом. Арха стал в центр. Вокруг него взгляды фигур собирались как росинки к чашечке цветка и исчезали внутри.
Капитан не удержал скептической складки у губ. Любил тактику, презирал шахматы – слишком много тишины, слишком мало крови.
– Напоминает что? Хоть отдалённо. – голос Раль’Аранея стал ниже.
– Столпы, я прав? – эльф-волшебник ответил сразу, почти шёпотом, чтобы не спугнуть смысл.
– Совершенно верно.
– Фигуры подобраны тоже с умом?
– Совершенно верно. – бедуин кивнул, не отрывая пальцев от холодной поверхности фигур. – После создания, Башни впитали часть божественной силы Архаэля, но пробудиться сумели только со смертью Творца. Вот эта, что на западе, – он указал на благородного оленя, чьи ветвистые рога ловили бликами свет фонаря. – Апаль-ди'Ирошат или куда проще – Камень Вольностей, сокрыла в себе часть души, что так сильно лелеяла свободу. Данный Столп олицетворяет решительность и непоколебимость, отчего я вижу в нём благородного оленя. Сейчас там красуется славный замок северного народа, но это вы и без меня, наверное, знаете.
Он перевёл ладонь на соседнюю фигуру. Медведь стоял, вздыбленный, мощный, словно каменная волна перед падением.
– Напротив ему – ярость, что Дракон всю историю существование тащил на хребте. Нархасса-Апаль не зря ассоциируется у меня именно с тремаклийским медведем. Он спокоен, но бойтесь его гнева. Не удержав напор бушующей энергии, Яростный Камень высвободил разрушение и превратился в то, что мы зовём ныне Тимером.
Тирэльзар вытер лоб. Кожа на пальцах будто впитала сухое тепло каюты.
– Хм-м-м...
– На самом севере, – продолжил Соломон. – посреди непроходимых снежных гор и ледников, при температуре которых невозможно жить, стоит по сей день Кшир-Аур. Кширса-Апаль в моих глазах оказался волевым белым волком, чья внутренняя сила и воля характера неоспоримы. Он всегда приносит с собой испытания. И вот, наконец, он, олицетворение смертности и короткой жизни...
Скорпион повернулся к ладони Раль’Аранея, точка жала блеснула, словно капля смолы на свече.
– Альтурнот. Божественное слово абсолютно выдуманное, не имеющее ни смысла, ни перевода. – Соломон взял в руку смотрящего вверх дракона. – Пусть он и сошёл с ума, но Первородный Арха оставил нам самоё важное из своей души, самое необходимое. Дракон оставил сокрытое послание, что непосильно разгадать никому и никогда. Особенно теперь, когда архакинорождённые бесполезны.
– Бесполезны?
Тирэльзар Огненный едва шевельнул губами.
– Да, волшебник, бесполезны. – Соломон не повысил голоса, но в нём проступила низкая сухость, как у ветра, дующего из раскалённой пасти долины. – Когда-то они были его волей, ключом, вложенным нам в ладонь, чтобы повернуть замок тайны. Теперь ключ туп, ржа поела бородку. Может, Альтурнот прокляла меня, чтобы я своими глазами увидел её раскрытие? Может, нужно просто подождать? А, может, она ожидает что-то от меня?
Оуэнн Джитуа фыркнул, не глядя, отхлебнул из кружки тёплый глоток, и по каюте протянулся терпкий запах солода и металла.
– Как это всё нудно, ронад! – он усмехнулся без веселья. – Вы меня гоните в сон!
– До тех пор, пока смертные не раскроют ту мировую тайну, – Соломон ответил спокойно, словно укладывал камни в ровный круг. – для меня не будет ни злых, ни добрых богов. Ведь, как ты знаешь, историю пишут победители. Падший Арха может оказаться совершенно другим, не тем, за кого его принимают. Но я дождусь этого, время даровано не просто так.
– Ну и сколько это будет продолжаться?! – капитан откинулся, пальцы негромко постучали по подлокотнику, как по крышке гроба.
– А порой – лучше внимательно послушать, тебе ли не знать, старый друг.
Тирэльзар поймал себя на том, что дышит реже. Мысли Соломона ложились, как горячие камни в ладони: обжигают, но отпускать нельзя. В фонарях потрескивали фитили, по стеклу кормовых окон вязко текли бледные дорожки лун. Фигуры на столе – олень, медведь, волк, скорпион и поднятый к небу дракон – стояли, как молчаливый круг свидетелей, и каждому из них казалось тесновато в очерченном круге карт.
Кингард глубоко вздохнул, грудь скрипнула деревянным эхом под камзолом. Взгляд его сам сорвался в тёмный коридор, будто там шелохнулась чья-то тень.
Шаги...
Сначала глухо, потом быстрее, с торопливым перехватом воздуха.
– Чёрт... – капитан поднял подбородок. – Не дадут мне покоя!
Занавес чёрным крылом отлетел к стене. В каюту ввалился матрос – плечом чиркнул по косяку, сапог соскользнул со ступени, дыхание сорвалось в крик.
– Капитан! – он слетел вниз сразу на три ступени. – Корабль! С вороньего гнезда увидели корабль, капитан, и он идёт прямо на нас!
– Зараза! – ответил Оуэнн Джитуа.
Он поднял руку. Иллюзия треснула и осыпалась с него сухими хлопьями, как старая позолота с резьбы. В ту же секунду от палубы, будто с ударом волны, докатился крик, и за ним нервный, рассыпчатый гогот – вахта рванула страх в смех, как это иногда делают моряки, чтобы не услышать собственный стук сердца.
Капитан поднялся. Стул шаркнул ножкой, монеты на столе звякнули хором, карты дрогнули, словно кожа туго натянутого барабана. Он пошёл к штурману. Лунные полосы скользили по его лицу, вырезая на миг кость и возвращая плоть, как волна, закатывающаяся на один и тот же песок. Штурман подскочил и инстинктивно попятился, в глазах мелькнуло то самое короткое, трезвое животное „спасись“. Вспышка Мару и Кросиса полоснула грудь и ему – ткань разошлась, белизна кости сверкнула подо рваной рубахой.
– Джиниерс Валирит, проклятый ты паук! – голос капитана стал сухим и крепким, как трос, затянутый на битенге. – Ты уверял: путь безлюдный, ни один парус не попадётся нам в море! Ты готов сдохнуть сейчас за свою ложь?!
– Капитан... – штурман поднял ладони, пальцы побелели у суставов. – Я не вижу наперёд.
Оуэнн Джитуа сжал кулак возле его виска, там, где череп был когда-то проломан сбоку, и Джиниерс машинально прикрылся предплечьем. Гулко проворчали пауза и злость. Капитан уже разворачивался к выходу. Матрос у стены втянул плечи, давая дорогу.
– Чей на нём гюйс? – короткий вопрос резанул воздух, как швартовный нож. – Каков его роджерс?
– Гюйс чёрный. – матрос сглотнул. – А флаг... флаг совершенно незнакомый старпому!
