Рэйчел дожидается, пока я вернусь в вертикальное положение, и, передернув плечами, продолжает:
– Ужасно, правда? Полиция считает, что у нее сломалась машина.
– Серьезно?
– Ага. – Она закатывает глаза. – Кошмар, представляешь – сломаться в такую грозу и в такой глуши, а? Даже думать об этом не хочу.
Я уже готова выпалить, что была там и видела женщину, но что-то меня останавливает. Сдерживаюсь огромным усилием воли. Здесь слишком людно, и к тому же Рэйчел так эмоционально отреагировала на эту историю… Боюсь, она меня осудит. Ужаснется, что я ничего не сделала.
– Да уж, я тоже, – отвечаю я.
– Ты, кажется, ездишь иногда по этой дороге? Неужели и вчера тоже ехала?
– Нет, что ты! Когда я одна в машине, я так не рискую.
Чувствую, как краснею. Она наверняка догадается, что это ложь.
Однако Рэйчел, ничего не заметив, продолжает:
– И все же ты могла оказаться на ее месте.
– Вот только моя машина бы не сломалась.
Рэйчел улыбается, и мне становится немного легче.
– Как знать! А может, и ее машина не сломалась. Это же только версия. Может, ее кто-то остановил – притворился, что ему нужна помощь. Любой бы остановился помочь, правда ведь?
– Да ну? На безлюдной дороге, ночью, в грозу? – Я отчаянно надеюсь, что она со мной согласится.
– Ну, если есть хоть капля совести. Нормальный человек не проехал бы мимо, хоть что-нибудь попытался бы предпринять.
От такой отповеди у меня на глаза наворачиваются слезы. Чувство вины становится нестерпимым. Не хочу, чтобы Рэйчел видела, как подействовали на меня ее слова; опускаю голову, уставившись на вазочку с оранжевыми цветами на нашем столике. Но лепестки расплываются перед глазами, и я в смущении ныряю к сумке за бумажными платочками.
– Кэсс, что с тобой?
– Ничего, все хорошо.
– Мне так не кажется.
Ее голос звучит озабоченно. Я сморкаюсь, пытаясь выиграть время. Мне жизненно необходимо кому-то обо всем рассказать.
– Не знаю почему, но я не…
– Что ты не? – Рэйчел смотрит озадаченно.
Я открываю рот, чтобы признаться, и тут же понимаю: если я все расскажу, то Рэйчел не только будет шокирована тем, что я ничего не сделала для той женщины, но и уличит меня во лжи – ведь я только что соврала, что не ехала вчера той дорогой. И я мотаю головой:
– Ладно, не важно.
– А мне кажется, важно. Кэсс, скажи, что случилось?
– Не могу.
– Но почему?
Я мну пальцами салфетку.
– Потому что мне стыдно.
– Стыдно?
– Да.
– Из-за чего?
Я молчу, и Рэйчел нетерпеливо вздыхает:
– Ну Кэсс, давай уже, рассказывай. Что такого ужасного могло произойти?
От ее раздражения я нервничаю еще сильнее и лихорадочно пытаюсь придумать, что ей сказать, чтобы она поверила.
– Я забыла про Сьюзи, – выпаливаю я. Как же гадко прикрываться такой ерундой по сравнению с убийством! – Забыла, что должна для нее что-то купить.
– Как это забыла? – хмурится она.
– Просто не могу вспомнить, что мы решили ей купить.
– Но ты же это сама придумала, – изумляется она. – Сказала, что, раз Стивен везет ее на день рождения в Венецию, нужно подарить ей легкий чемодан. Это было, когда мы сидели в баре возле моей работы, – поясняет она.
Изображаю на лице облегчение, хотя ее слова мне ни о чем не говорят.
– Ах да! Теперь вспомнила. Боже, я такая глупая! Думала, это духи или еще что-нибудь…
– Но не за такие же деньжищи! Мы ведь все скинулись по двадцать фунтов, если помнишь. Так что в общей сложности у тебя должно быть сто шестьдесят фунтов. Взяла их с собой?
Сто шестьдесят фунтов?! Как я могла забыть о такой сумме?! Мне хочется во всем признаться, но я уже совершенно запуталась и продолжаю притворяться:
– Я решила, что расплачусь картой.
Рэйчел ободряюще улыбается:
– Ну вот, и никакой трагедии! Допивай свой кофе, пока не остыл.
– Кажется, уже остыл. Давай я возьму нам еще по чашке?
– Я схожу, а ты посиди и отдохни.
Я смотрю, как Рэйчел занимает очередь у стойки, и стараюсь прогнать неприятные предчувствия. Хорошо, наверно, что я промолчала насчет той женщины в машине; но вместо этого пришлось признать, что я забыла про чемодан. Рэйчел не дурочка – она видела, как мамино состояние ухудшалось с каждой неделей, и я не хочу ее расстраивать. Не хочу, чтобы она подумала, будто меня ждет то же самое. Хуже всего то, что я совершенно не помню о своем предложении купить чемодан и об этих ста шестидесяти фунтах. Куда я их могла сунуть? Разве что в ящик старого письменного стола… Конечно, дело не в деньгах – даже если я не найду их, ничего страшного не случится. Пугает то, что я забыла абсолютно все, касающееся подарка для Сьюзи.
Рэйчел возвращается с двумя чашками.
– Можно задать еще пару вопросов? – спрашивает она, усаживаясь за стол.
– Давай.
– Знаешь, это совершенно на тебя не похоже – так сокрушаться из-за какой-то ерунды. Подумаешь, забыла, какой подарок должна купить. Может, тебя что-то еще расстроило? У вас с Мэттью все в порядке?
В сотый раз испытываю неловкость из-за того, что Рэйчел и Мэттью друг друга недолюбливают. Между ними всегда ощущается скрытое недоверие, хоть они и стараются не подавать виду. Справедливости ради, Мэттью не жалует Рэйчел только из-за того, что она сама настроена к нему враждебно. А вот с Рэйчел все сложнее, ведь у нее нет никаких причин плохо относиться к Мэттью. Временами мне в голову закрадывается догадка, что она просто завидует тому, что в моей жизни кто-то появился, но мне сразу становится стыдно за такие мысли. Я же знаю: Рэйчел за меня очень рада.
– Да, все хорошо, – заверяю я ее, стараясь отогнать воспоминания о прошлой ночи. – Я и правда расстроилась из-за подарка.
Эти слова звучат предательски по отношению к той женщине в машине.
– Ну, ты в тот вечер вообще-то перебрала, – вспоминает Рэйчел улыбаясь. – За руль тебе не надо было, Мэттью за тобой заехал, и вина ты выпила прилично. Может, потому и забыла все.
– Да, наверное…
– Ладно, допивай, и пойдем что-нибудь купим.
Мы допиваем кофе, спускаемся на четвертый этаж и довольно быстро выбираем два бирюзовых чемодана. Когда мы выходим из магазина, я чувствую на себе испытующий взгляд Рэйчел.
– Ты все еще хочешь, чтобы мы пообедали вместе? – спрашивает она. – Можешь передумать, если что.
Я представляю, как сейчас придется сидеть за столом и болтать обо всем и ни о чем, старательно избегая разговора о той женщине, и вдруг чувствую, что не выдержу.
– Знаешь, у меня что-то голова совсем раскалывается. Слишком хорошо вчера праздновали, наверно. Давай пообедаем на следующей неделе? Я же теперь в любой день могу, у меня каникулы.
– Конечно, давай. Но к Сьюзи-то ты сегодня собираешься? Придешь в себя к вечеру?
– Разумеется! Но ты не могла бы на всякий случай прихватить эти чемоданы?
– Легко! Ты где припарковалась?
– В конце Хай-стрит.
– Понятно, – кивает она. – А я на многоэтажной. Тогда прощаемся здесь?
Я показываю на чемоданы:
– Донесешь сама?
– Они же легкие, забыла? Ну а если не донесу, то наверняка найду какого-нибудь прекрасного юношу, который мне поможет.
Быстро обняв ее на прощание, я иду к машине. Включаю зажигание, и на панели отображается время: одна минута второго. Я совсем не хочу слушать новости, но что-то заставляет меня включить радио.
«Прошлой ночью на дороге Блэкуотер-Лейн между Браубери и Касл-Уэллсом в машине было обнаружено тело жестоко убитой женщины. Просим всех, кто проезжал по Блэкуотер-Лейн в период между одиннадцатью часами двадцатью минутами вечера и часом пятнадцатью ночи или знает кого-то, кто там проезжал, срочно с нами связаться».
Трясущейся рукой я выключаю радио. Жестоко убитой. Слова повисли в воздухе. Меня бросает в жар, я чувствую слабость, и приходится опустить стекло, только чтобы не задохнуться. Почему нельзя было сказать просто «убитой»? Неужели это недостаточно страшно звучит? Рядом притормаживает машина, и водитель подает мне знаки, пытаясь узнать, паркуюсь я или выезжаю. Я отрицательно мотаю головой, и он едет дальше. Через минуту – еще машина, другой водитель с тем же вопросом; потом еще одна. Но я не хочу никуда ехать. Хочу остаться тут, пока об этом убийстве не перестанут говорить, пока все не переключатся на другие новости и не забудут о жестоко убитой женщине.
Я знаю, что это глупо, но я чувствую себя виновной в ее смерти. Глаза обжигает слезами. Я не верю, что чувство вины когда-нибудь пройдет. Мне придется пронести его через всю жизнь – какая непомерная цена за минуту эгоистичной слабости! Но от правды не убежать: если бы я не поленилась выйти из машины, та женщина могла остаться в живых.
Машина стала для меня чем-то вроде защитного пузыря, и я еду медленно, оттягивая момент, когда придется из нее выйти. Когда я доберусь до дома, новости об убийстве будут уже повсюду – по телевизору, в газетах, в разговорах, – чтобы постоянно напоминать мне о том, что я могла помочь и не сделала этого.
Я выхожу из машины, и запах костра на заднем дворе тут же уносит меня в детство. Закрываю глаза, и на несколько блаженных секунд жаркий и солнечный июльский день превращается в ясный и морозный ноябрьский вечер. Мы с мамой откусываем насаженные на вилки сосиски, а папа запускает на заднем дворе фейерверки. Я открываю глаза. Солнце ушло за тучу, будто решив соответствовать моему настроению. В любой другой день я первым делом пошла бы к Мэттью, но сейчас направляюсь прямо в дом, радуясь возможности еще немного побыть наедине с собой.
Через несколько минут Мэттью заходит в кухню.
– Значит, мне не показалось, что я услышал машину, – говорит он. – Не ждал тебя так рано. Вы же, кажется, собирались пообедать?
– Да, но потом передумали.
– Вот и славно. – Он легонько целует меня в макушку. – Значит, пообедаем вместе.
– Ты костром пахнешь, – отмечаю я, уловив запах от его футболки.
– Да, решил избавиться от веток, которые срезал на той неделе. Хорошо, что они лежали под брезентом и не намокли от дождя. Для камина они бы не подошли, слишком много дыма от них. – Его руки обвивают мои плечи. – А ты знаешь, что создана для меня? – спрашивает он с нежностью; в начале нашего знакомства он часто повторял эти слова.
К тому времени я работала в школе уже примерно полгода. Как-то мы с коллегами отправились в бар отмечать мой день рождения. Едва мы вошли, Конни обратила внимание на Мэттью. Он сидел за столиком один и явно кого-то ждал, и она пошутила, что если его девушка не явится, то она сама готова ее заменить. Вскоре стало ясно, что свидание не состоится. Конни, уже слегка навеселе, подошла к нему и предложила присоединиться к нам.
– Я надеялся, никто не заметит, что меня продинамили, – печально сообщил он, когда Конни усадила его между собой и Джоном, то есть прямо напротив меня.
Я не могла не заметить, как спадают на лоб его волосы, и не утонуть в голубизне его глаз, когда он на меня поглядывал (а Мэттью делал это довольно часто). Я старалась не придавать этому значения – и оказалась права: когда мы, опустошив несколько бутылок вина, собрались уходить, он уже сохранил в телефоне номер Конни.
Через несколько дней она подошла ко мне в учительской с заговорщицкой ухмылкой и сказала, что Мэттью попросил мой телефон. Я разрешила дать мой номер, и когда Мэттью позвонил, то взволнованным голосом сказал: «Я с первого взгляда понял, что ты создана для меня».
Когда мы начали встречаться, Мэттью признался, что не может иметь детей. Он сказал, что поймет, если я больше не захочу его видеть, но я уже была влюблена по уши; новость меня расстроила, но я не стала делать из нее трагедии. К тому времени, как он сделал мне предложение, мы уже успели обсудить разные варианты и решили, что серьезно поговорим о ребенке через год после свадьбы. То есть совсем скоро. Обычно эта мысль не выходит у меня из головы, но сейчас она кажется недостижимо далекой.
– Купили то, что хотели? – спрашивает Мэттью, не разнимая рук.
– Да, купили для Сьюзи чемоданы.
– У тебя все хорошо? Ты выглядишь расстроенной.
Я вдруг чувствую острое желание побыть одной.
– Голова побаливает, – отвечаю я, высвобождаясь из его объятий. – Пойду, пожалуй, выпью аспирин.
Поднимаюсь наверх, беру в ванной две таблетки аспирина и запиваю их водой из-под крана. Подняв голову, вижу свое отражение в зеркале и начинаю тревожно изучать его, выискивая что-то, что может меня выдать; что-то, что могло бы вызвать у людей подозрения. Но ничего не нахожу: все то же, что и год назад, когда я выходила за Мэттью. Те же каштановые волосы и те же голубые глаза.
Отворачиваюсь от своего отражения и иду в спальню. Кучка моей одежды переместилась с кресла на аккуратно заправленную постель. Тонкий намек от Мэттью на то, что я должна убрать ее. В другой день меня бы это позабавило, но сейчас только раздражает. Взгляд падает на старый письменный стол моей прабабушки, и я вспоминаю про деньги, о которых говорила Рэйчел. Сто шестьдесят фунтов на подарок для Сьюзи. Если я их действительно собрала, то они должны быть тут, в столе: здесь я храню то, что нельзя терять. Глубоко вдохнув, я отпираю небольшой ящик с левой стороны и выдвигаю его. Внутри лежит кучка банкнот. Пересчитываю их; ровно сто шестьдесят фунтов.
В мягком спокойствии спальни передо мной угрожающе предстают неопровержимые доказательства моей забывчивости. Не запомнить чье-то лицо или имя нормально, но забыть, как сама же предложила идею с подарком и собрала на него деньги, – уже нет.
– Выпила аспирин? – спрашивает Мэттью с порога.
Вздрогнув от неожиданности, я торопливо задвигаю ящик.
– Да, мне уже лучше.
