– Ага, – кивнул боярин, – сожрут живьем. Я бы сам его сожрал, отрезая по куску, но волки падалью не питаются… – он захохотал довольный своей шуткой, и крикнул слугам:
– Гасите костер, пора уходить!
Они вскочили на коней. Борислав подъехал ко мне и участливо произнес:
– Счастливо оставаться княжич. Надеюсь ты не в обиде за наши ласки?
Я молча опустил голову, дабы не зреть на его рожу. Прямо с коня, боярин врезал мне сапогом под дых так, что потемнело в очах, затем послышался стук копыт и они исчезли в лесной чаще.
Я остался один. Муравьи, учуяв запах крови и меда полезли по мне, как по древу. Скоро они пролезут в раны, будут их выгрызать, пока не доберутся до внутренностей, а потом – страшная, мучительная смерть.
Отчаяние и ужас на миг замутили рассудок. Но потом в голове, как вечевое било прозвучал голос волхва Ведагора: «Не отчаивайся даже среди мрака и ужаса. Самый грозный враг живет в нас самих – се страх! В тяжких испытаниях, в борьбе с врагами и Тьмой насылаемыми на нас Чернобогом, победителями станут те, кто сможет властвовать над своим страхом. Запомни потомок Рода Небесного: не страшись гибели плоти, ибо она – тлен земной. Душа же твоя – вечна!.. В ней изначальный Свет Жизни!».
Я дернулся всем телом, но гридни Борислава знали свое дело, притянув ужищем[90 - Ужища – конопляные (пеньковые) веревки, канаты.] намертво к стволу старого дуба. И тут, словно Боги подсказали мне спасение.
– Нож!.. Нож, что дала мне Милослава на прощанье.
С трудом я согнул правую ногу в колене и перстами связанной руки вытащил острый клинок, засунутый за голенище сапога. Проклятые муравьи лезли уже в рот. Мгновения, пока я резал сыромятные ремни, показались мне вечностью. Наконец путы спали. Рванувшись, я добежал до озера и плюхнулся в воду, чтобы смыть с себя насекомых и омыть раны. Выбравшись на сушу, выжал мокрую рубаху, залитую кровью. Вылил из сапог воду и тут только взгляд мой упал на нож, лежавший на берегу.
Подняв его, я поцеловал клинок, и вдруг узрел на каленом железе руны, что шли по всему лезвию клинка серебряным узором: «Клятва на сем клинке дана, под светом небесным, над отчей землей, пусть сердце мое – прибудет с тобой, а сердце твое – навеки со мной».
– Вот какой оберег пожаловала мне в дорогу моя лада. Не минул еще день, а он уже спас меня.
Толику придя в себя, я направился вдоль озера к речке Шелони, пригибаясь и прячась в ольховых зарослях.
– Выходит, не княжич я никакой… – стучало у меня в голове. – Найденыш, рысий выкормыш, объявленный волхвами – «знаком небес» для княжеского рода Рыса. И молчали, все молчали… Проклятье волхвов затворило уста всем, опричь сих тварей из стаи князя-волка.
А как же матушка, княгиня Онега?.. Помню мягкие руки ее, что прижимают меня к теплой груди и тихий, ласковый голос: «Русотик, чадушко мое ненаглядное, ну куда ты бежишь?.. Побудь с матушкой… Вырастешь, тогда и набегаешься, и наскачешься, и мечом намашешься… Всему – свое время. Посиди со мной сыночек. Дай хоть поглядеть на тебя, мое светлое солнышко…».
Матушка снова прижимала меня к себе, целовала горячими устами в чело. Я уворачивался и шипел: «Матушка, мне идти надобно, хватит целоваться-то… Еще кто позрит… скажет: не воин княжич, а красна девица. Меня засмеют гридни и девки дворовые. А Буревой первый перстом тыкать будет, да перед детьми боярскими похваляться, мол – какой он славный витязь, а брат у него слабый и нежный словно девица. Да пусти же… Радогор обещал мне ухватку показать, как сильнейшего поединщика с ног сбить». – Я вырывался и убегал, а княгиня вздыхала, тоскливо глядя мне вслед.
Такой я запомнил ее – добрую и нежную, а также ее очи, полные печали и укора. Восемь весен мне минуло, когда она тихо умерла от огненной горячки. Перед смертью бредила, звала кого-то. Но нас с братом к ней не пускали. Отец вышел из опочивальни жены с темным лицом. Хрипло произнес, сглотнув ком в горле: «Горе великое…» – постоял молча, подняв взор к небесам, потом тряхнул головой, проведя ладонью по очам, глянул на нас, притихших, едва сдерживавшихся, чтоб не разреветься, прижал наши головы к себе, молвил:
– Пойдите, проститесь с матушкой.
Мы вошли в опочивальню. Матушка лежала на ложе и голубые очи ее, все с той же невысказанной печалью глядели в небеса. Над ложем уже разобрали крышу, дабы душе, легче было подняться в небесную обитель пращуров. Мы подошли, и тут уже не смогли сдержаться. Слезы потекли в три ручья, и у меня, и у брата. Волхвы-знахари стояли окрест, опустив головы. Безсильным оказалось их целительство. Огневица-горячка – страшная хворь, насылаемая Темными Богами. В иные зимы на четверть пустела земля славен-русов от нашествия сего незримого ворога.
Подошел воевода Радогор, положил нам руки на плечи. Тихо молвил:
– Плачьте княжичи – нет в том слабости… Бывает, и витязи плачут. Когда болит не плоть, а душа, вои тоже плачут. Когда убьют побратима, али друга-коня, вои тоже плачут. Когда уходит на веки любимая, вои тоже плачут. Нет в том слабости. Плачьте, княжичи…
Через лето пал в сече с нурманами из племени свеев, отец. И никто не открыл тайну моего рождения. Неужто так страшно проклятие волхвов? Почто-ж тогда Борислав не устрашился его?
Впереди послышались голоса, и се оборвало мои думы. Я упал за куст вереска. В полете стрелы, на песчаном берегу копошились люди. Уткнувшись в прибрежный песок, стояла большая иноземная насада с бронзовой крылатой девой на носу. Ветрила – не варяжские[91 - Варяги – от древнеарийского «вар» – вода и «га» – движение. Т. е – те, кто ходит по воде. Отсюда Варуна – древнеарийский Бог вод, клятв и обетов. Недаром на древнескандинавских языках слово «вар» означало – клятва. Морские торгово-воинские объединения (дружины), в основном балтийских славян (рароги, вагры, полабы, пруссы (поморские русы) и др., связанные кровным побратимством. Правители различных держав часто нанимали варягов как грозную воинскую силу.], с падающим соколом, и не нурманские – полосатые, а украшенные червлеными крестами и изображением отрока в сапогах с крыльями. Борта насады расписаны синью и златом.
– Ромеи?! Небось с торга идут в свой стольный град. Его так и кличут у нас – Царьград. Дивный сей град, как бают гости[92 - Гости – купцы.] ходящие туда на торг. Вежи каменные вкруг него до небес, и огромная цепь протянута над водой, чтоб враг не мог подойти с моря. Терема все из гладко оттесанного камня. Богаты и сильны ромеи. Многие племена и народы подмяли под себя. Но ныне у нас с ними мир. Как же мне быть? До Руссы еще далеко. Опять можно наткнуться на прислужников Ратияра. Раз ромеи идут на полдень, то не должны пройти мимо Руссы. Авось подбросят… Им то – по пути. К тому же на ромейском корабле меня не станут искать, если даже обнаружат, что я ушел из их лап. Эх, семи смертям не бывать, а одной не миновать! Они здесь гости, значит должны себя казать пристойно.
Я вышел из укрытия и пошел к ромейскому кораблю. В голове шумело, прыгали огненные круги перед очами, ноги стали тяжелыми как после долгого бега рядом с конем. Рубаха спереди вся пропиталась кровью. Чело жгло от раны оставленной раскаленным ножом Борислава.
Ромеи грузили лес – очищенные, смолянистые, сосновые стволы. Те, кто побывал в Царьграде, рекли, что лесов у ромеев мало и дерево в большой цене.
Меня узрели. Несколько ромеев собрались в кучку, тычут перстами в мою сторону. Четверо направились ко мне навстречу. В десятке шагов – остановились. Один из ромеев, дородный, матерый, с черной курчавой бородой, поднял руки кверху, показывая, что в них нет оружия. Я сделал то же самое. Обмен любезностями.
На ромее – синий хитон с золотистой оторочкой, подпоясанный дорогим турьим поясом с серебряными бляхами, явно тиверской[93 - Тиверцы – восточнославянское племя. Занимало территорию между Днестром, Прутом и Дунаем, простиравшуюся на юге до Черного моря.] выделки.
Поднявший руки, спросил по-славенски:
– Кто будешь?.. Почто твой путь отмечен кровью?
Его глаза, как и тех, что его сопровождали, бегали из стороны в сторону, видно выискивая засаду. Вроде бы путник один и без оружия, но в кустах может сидеть с полсотни стрелков.
Ромей спрашивал меня не как гость, а как хозяин и я ответил, глядя ему в глаза, как можно тверже:
– Я на своей земле, а вы тут гости, потому впредь назовитесь сами!
Ромеи переглянулись. Тот, что со мной заговорил негромко перемолвился со своими спутниками в блестящих бронях и бронзовых шеломах. У каждого на поясе короткий меч, упрятанный в кожаные ножны с бронзовой узорчатой оковкой.
– Мое имя Фалей. Я купец из Херсонеса. Иду с торга от варангов и славен. Везу товары в стольный град империи – Константинополь.
– Меня называют Русот, – поведал я. – Моим отцом был Светлый князь земли Ильменской – Светозар, но восемь весен назад он ушел небесную обитель Богов и пращуров. Его стол захватил злобный самозванец. Я иду в град Русса, где мой брат Буревой собирает дружины для сечи с изменником. Коль вы на стороне Прави, то помогите мне добраться до Руссы. Ежели вы не хотите встревать в чужую распрю – я пойду сам…
Неискушен, юн и глуп был я еще в те времена, и верил в чистые помыслы людей. А ведь Радогор мне не раз рек: «Сила приходит много раньше мудрости!»
– Где сейчас мой наставник? – обожгла мысль. – Неужто лежит порубан в дубраве, без погребения, и звери растаскивают его плоть и кости, а вороны выклевывают очи? Великие Светлые Боги – дайте мне сил добраться до Руссы! И клянусь памятью тех, кто взрастил меня, аки родного сына, что выжгу кощеево семя на земле Ильменской и отомщу за тебя старый воин! Иначе я жить не смогу. Ибо жизнь, сбереженная ценой безчестия – противна…
Видно боль, исказившая мой лик, убедила ромеев в праведности моих слов. Пошептавшись со своими Фалей улыбнулся и сказал:
– Без сомнения мы окажем помощь гонимому злодеями. Так завещал наш господь – Спаситель мира Иисус. Прошу наследника князя славен проследовать на мою хеландию[94 - Хеландия – византийский корабль средних размеров (позднее шаланда).].
Я был так измучен, что не услышал насмешки в его речи. Что было потом, помню смутно. Может от выпитого ромейского вина, которое мне все подливал ромей.
– Пей! Вино – хорошо!.. Пей сын князя! Вино веселит, хорошо!
Кровавое вино ромея было слабее славенского меда, ставленого на пшеничной закваске и осуренного[95 - Сурья или сурица – священный солнечный напиток, настоянный на меде.] на солнце. Вместо веселья оно давало тугу-тоску. Тело стало вялым, боль отошла. Голова и ноги отяжелели.
Очнулся я в трюме ромейского корабля. В цепях, с медным ошейником на вые и дюжиной таких же как я – полуголых, скованных цепями людей, безразлично лежавших или сидевших на полу, среди нечистот и бегавших крыс.
Крепче любого врага сразило меня ромейское вино. В ярости я ринул сомкнутыми руками в люк над головой. Сверху послышались шаги, лязг отодвигаемого засова. Крышка откинулась и над моей головой открылся квадрат синего неба. На его фоне показалось несколько голов. Один из ромеев, с жесткой щетиной на щеках и пронзительным взглядом, спросил:
– Чего тебе, раб?
– Раб? – я чуть не задохнулся от возмущения. – Кто раб? Я – вольный русич! Ты сам раб, мерзкий пес! Выпусти меня немедля, иначе вам не уйти от мести моего рода! Позови своего хозяина, собака!
Ромей поморщился, сплюнул вниз и гаркнул:
– Заткни пасть, варвар, иначе с тебя сдерут шкуру как с барана и вырежут язык!
Крышка захлопнулась. Я тогда еще не знал, что попал на корабль работорговцев, прикидывающихся купцами. Что нурманы уже не раз продавали им по дешевке живой товар захваченный в набегах на соседние земли, за который в империи платят в три-четыре раза больше. А молодой, сильный, но глупый славенин, сам пришедший им в руки – хорошая добыча.
• • •
Сколько мы плыли, не ведаю. Я потерял личбу[96 - Личба – счет (старослав.).] времени. Тупое равнодушие овладело мной, сменяющееся приступами ярости, когда я, словно волк, попавший в яму, бросался на стражей, пытаясь порвать цепи. Меня били ногами, плетьми, древками копий. Потом окатывали водой, смазывали язвы целительным зельем. Товар должен быть в приглядном состоянии.
Затем был свет чужого неба, стены гигантских теремов из белого камня, палящее солнце. Множество полуголых людей, стоящих, сидящих, лежащих в пыли с остановившимся, потухшим взором.
Деревянный помост. Невольничий рынок. Сквозь полузакрытые веки вижу перед собой белый хитон с синей каймой. Такая же белая, пахнущая цветами рука поднимает мне голову. Голос, рекущий на непонятном языке доносится словно издалека…
Я мотаю головой. Меня хватают за длинные, отросшие волосы, пытаются пальцами разжать рот. Я впиваюсь зубами в чью-то ладонь. Боль, мрак, в висках бьют молоты.
Наконец-то меня продали. Я даже не знаю – кому?.. Потом долго везли в большой повозке, запряженной быками. На повозке клетка, в которой десяток таких же как я, проданных рабов. Отчаяние, усталость, безразличие.
Серые, как волны Волхова в бурю – скалы. Сотни истощенных, грязных людей ворочают камни. Каменная яма. Мы откалываем плиты камней, загружаем в огромные корзины, которые на ужищах поднимают наверх. Спим здесь же, вповалку, на земле. Запах немытых тел и испражнений. Кровь, крики надсмотрщиков, боль, пыль, тоска. Идут дни, седмицы, месяцы. Мы забываем человеческую речь. Только рычим друг на друга, как звери, когда кто-то хочет отобрать скудную пищу. Часто из ямы поднимают трупы умерших от безысходности, хворей, побоев надсмотрщиков и убитых за кусок лепешки или чашки похлебки.
Камни, серые камни. Разве может быть, что-то опричь сих камней. Мы сами превращаемся в камни, без искры разума, без памяти, без чувств.
? ? ?
Однажды на каменоломни прибыли важные гости. Несколько богато одетых ромеев в окружении закованных в доспехи воинов. Они долго ходили по карьеру, везде совали свой нос, наблюдали как надрываются рабы. Наконец, приказали построить тех, кто работает в подземелье.
Нас вывели на свет. Мы с непривычки щурились, прикрывали ладонью глаза от необычно яркого неба. Всех построили в одну шеренгу. Гости ходили, смотрели, щупали мышцы, заглядывали в рот. С ними было несколько женщин. Лица подкрашены белилами, уста ярко алые, словно в свежей крови, волосы уложены в причудливые прически. Дорогие платья, из тонкого полупрозрачного полотна облегают стройные тела. На перстах ромеек поблескивали золотые перстни, на выях – ожерелья с драгоценными камнями.
Один из ромеев с недовольным полным лицом, презрительно сжатыми тонкими устами, наклонившись к женщинам о чем-то спрашивал их. Те морщились, глядя на нас, что-то ему отвечали отрицательно, качая головой. После чего они шли дальше вдоль шеренги рабов.
Когда дошли до меня, одна из ромеек придержала мужчину за локоть и что-то шепнула ему, кивнув в мою сторону. Подошла вторая, показала на темнокожего бербера.
– У тебя всегда был извращенный вкус Анита, – поморщилась первая. – Он черный, как будто целый день копался в саже. Мне нравится вон тот варвар с голубыми глазами. Посмотри!.. он сложен, словно Аполлон.
– Мавр тоже неплох, Валента… – ответила вторая. – Посмотри, как блестит на солнце его кожа. Он чисто Ганнибал, что потрясал когда-то Рим!
– Ганнибал был финикийцем, а не черной обезьяной, вчера спрыгнувшей с пальмы, – наставительно сказала первая.
Ромей с насмешкой внимал их спору. Потом щелкнул перстами, подзывая хозяина. Ткнул перстом в меня и темнокожего мавра, затем подумав, еще в одного раба из недавно прибывших.
? ? ?
Белоснежная вилла, окруженная диковинным садом. Деревья и цветы которых я никогда не зрел в своей «варварской» ойкумене, как называют земли Дажьбожих внуков ромеи. Кругом фонтаны и мраморные статуи, тропинки, посыпанные золотистым песком. А мне – снова цепь, надетая на ось огромного поливочного колеса. Я верчу его еще с одним рабом – старым, почти забывшим свой язык германцем. Мы вертим колесо и в холод, и в зной, с утра до вечера. И только краткий дождь дает нам небольшой перерыв.
Германец болен. Он все чаще задыхается. На губах появляются кровавые пузыри и он, хрипя как загнанный конь начинает отплевывать сгустки крови. Когда-то, судя по росту он был могучим воином, ныне – кожа да кости. Когда начинается приступ он наваливается на деревянную рукоятку и я, надрывая силы тащу еще и его. Кашель и хрипы переходят в стон, германец сплевывает кровью, как будто по частям выплевывает свою жизнь. Однажды он упал, изо рта на подбородок сползла алая струйка и застыла багровой каплей на впадине меж ключицами. Я бросился к нему. Он шептал какие-то непонятные мне слова, видно молился своим Богам. Из-под дряблых век выкатилась слеза, медленно поползла по щеке. Затем он что-то выкрикнул и взгляд его на мгновенье стал пронзительным и страшным, как будто сей полумертвец хотел им поразить обступивших его надсмотрщиков и слуг хозяина. Тело раба изогнулось, дрожь пробежала по членам, и он затих. Серые глаза невидяще уставились в синее ромейское небо.
Боль обожгла спину. Надсмотрщик зло крикнул: «Работать, скот!»
– Я уже разумею ромейскую брань.
Двое слуг оттащили германца за ноги. Когда его волокли по желтому песку, голова на худой шее болталась из стороны в сторону, как будто мертвец укоризненно качал ею, не соглашаясь с таким обращением.
Я верчу колесо теперь один. Сие выгодно. Раньше его вертело четыре раба, теперь – только я. Меня хорошо кормят, чтоб не ослабел, приносят шерстяную накидку. Зачем? Я уже не чувствую ни холода, ни жары. Мысли все чаще ускользают от меня. Текут дни, седмицы, месяца, времена года. Я верчу колесо.
• • •
Хозяин мой – Маркус Сервий, редко бывает на вилле. Зато жена его – Валента, все чаще останавливается напротив меня и смотрит долгим томным взглядом. Меня начинают кормить диковинными южными плодами. Иногда хозяйка издалека сама кидает мне ветку винной ягоды. Я опускаю голову под долгим взглядом ромейки и продолжаю вертеть колесо. С каждым днем она подходит все ближе, начинает заговаривать со мной. Голос у нее мягкий, словно мех соболя и переливчатый как журчание ручья. Я уже разумею многие ромейские слова, но не обращаю внимания на ромейку. Мысль моя упорно вертится окрест колеса. Я не ведал, что тело мое от тяжелой работы, прожженное солнцем и политое дождем, овеянное внуками Стрибога[97 - Стрибог – Бог ветров у славян. Олицетворяет стихию воздуха. Ветры: северный, южный, восточный и западный – его внуки.], похоже на статую Геракла. Что пряди длинных волос, спадающих на мои плечи – словно колосья золотистой ржи, а голубые очи, подобны небесам Эллады. А ромейка видела сие…
Однажды ночью два стражника сняли с меня цепь и привели в ее опочивальню.
Валента возлежала на атласных подушках среди широкого одра. Ее тело соблазнительно просвечивалось сквозь тонкую поволоку. Стражники, повинуясь жесту хозяйки удалились из покоев.
Я как статуя стоял посреди окружающего меня великолепия: зерцал, светильников с ароматическими свечами, ковров, сверкающей серебром и золотом посуды на столе, и не знал – для чего я здесь?
– Садись! – хозяйка указала на край ложа.
Я продолжал стоять тупо уставившись в пол.
– Садись! – повторила она и пододвинула мне блюдо с дорогими южными плодами. – Ешь!..
Я не двинулся с места.
– Ты брезгуешь, варвар? – раздраженным голосом спросила она. – Ты забыл, что я твоя госпожа и могу приказать выпороть тебя за ослушание?
Я взглянул на нее и произнес, плохо выговаривая ромейские слова: «Я… нет еда, я вертеть колесо…»
– Какое колесо? – она вскочила на ноги, подбежала ко мне, повернула к зерцалу на стене.
– Посмотри на себя… Ты, красив, варвар! Красив, как молодой дикий конь!.. Нет, нет, ты, красив, как Бог! О, боже!.. Ты разве не чувствуешь желание женщины?.. Посмотри на меня!..
Она обнажила ногу выше колена, взяла мою руку и положила себе на бедро. Ее кожа была нежная и теплая.
Словно молния ударила мне в голову, в глазах потемнело, я почуял запах ее волос, пахнувших цветами из сада, нетерпеливую, страстную дрожь ее тела. Что-то горячее, доселе не ведаемое сжало мое сердце, как будто его из снега положили в теплый мех. Со звериным рычаньем я схватил ее и сжал так, что она, чуть не задохнувшись, слабо пискнула. Опомнившись, я виновато отпустил ее. Стоял весь дрожа, словно с разбегу окунулся в ледяную полынью на Волхове. Она тоже дрожала, на ее руках и плече проступили багровые пятна от моих пальцев.
– Как ты силен, варвар… – прошептала она дрожащим голосом. – Ты дикий, как лесной зверь, и я хочу тебя от того еще больше! Выпей вина, успокойся… Любовь – это, как дорогое вино… Ее надо пить неспешно, как пьют божественный нектар. А ты боюсь, задушишь меня в своих лапах.
Она налила из кувшина с узким горлышком вино в серебряный кубок и подала мне.
Я взглянул на червленое, как кровь вино и тут же перед глазами возникло видение: ромей с черной бородкой протягивает мне кубок с вином… а после – цепи, презрительное – «раб», каменоломни, мертвый германец, проклятое колесо, брань и хохот надсмотрщиков, камни в человеческой крови, а из сумрака памяти вдруг выплывает нежный девичий лик. Милые до боли в груди уста, шепчут: «Прощай мой ладо единственный… Да хранят тебя Боги!»
