Мое сердце словно опять упало в снег. Кубок полетел на пол, вино расплескалось по дорогим коврам. Я грубо оттолкнул хозяйку, лицо которой показалось мне вдруг похотливым и страшным, как у Богини Смерти Мары.
– Блудница! – сказал по-славенски.
Глаза ромейки расширились, губы изломились в бешенстве неудовлетворенной страсти.
– Стража! – завизжала она.
Тут же сзади возникли два стражника. В руках – дубинки и хлысты.
– Схватите варвара! – прошипела хозяйка. – Поучите его плетьми… Дикий скот!
Я рванулся к двери. Но мне дубинкой подбили ноги и врезали по голове. Затем выволокли во двор, стали бить ногами и плетьми. Тьма обрушилась на меня, вырывая из мира боли и злобы.
Очнулся я возле колеса, прикованный к цепи. Тело страшно болело, было трудно дышать, из опухших рубцов сочилась кровь.
Надсмотрщик подошел, сказал беззлобно, со скрытой завистью:
– Чего разлегся?.. Вставай осел!.. Не захотел выполнять работу кобеля, будешь дальше, как тупой скот вертеть колесо… – и сплюнул в мою сторону. Потом мечтательно закатил глаза: «Уж я бы эту кобылку – и в хвост, и в гриву…»
На его устах от представленной картины выступила слюна.
На следующий день, вечером, когда я обезсиленный после тяжелой работы (побои давали о себе знать), гремя цепью обливался водой из бочки, подошла хозяйка. Глянула искоса, постояла, судорожно перебирая пальцами концы узорчатого пояска. Потом сказала, вроде как извиняясь:
– Безумец, тебе была оказана великая честь… а ты? Ты должен понимать, я – госпожа, а ты – тупой варвар! И как вы там плодитесь в своих лесах?.. Кто кого поймал, тот того и… Язычники!
Я исподлобья взглянул на нее. Нехорошо взглянул. Так, что она закрылась рукой и попятилась. Я повернулся к ней спиной и сел, прислонившись к столбу навеса от солнца и дождя, где обычно спал, лежа на земле.
– Грязный червь, пес, ты должен лизать мне ноги!.. – услышал сзади злобное шипенье ромейки. Она круто развернулась и ушла к вилле. Краем глаза я видел, что плечи ее вздрагивали.
– Что ты ведаешь?.. – вяло шевельнулась мысль – У нас – славен, женщина-мать – святое, как Мать-Земля, або Богини Рожаницы. А девки-юницы – образ Лели-весны. Обидеть женщину, суть – обидеть Богов!.. За се могут и тяжкую виру[98 - Вира – выкуп, дань, штраф.] наложить, и из рода изгнать. А родичи оскорбленной, вправе вызвать на «Божий суд» – смертельный поединок. Но у нас – девы и жены славенские, а не блудливые ромейские суки!
И снова мне снился странный сон. Будто я лежу в темной норе, под огромным упавшим дубом, на подстилке из опавших листьев. И не человек я вовсе, а маленький рыс. Рядом теплый бок матери-рыси. Я тыкаюсь носом в ее живот, ищу сосок с теплым молоком. Рысиха мурлычет, вылизывает мою голову шершавым языком, а я все пью и пью сладкий и терпкий напиток. Ее глаза сияют в темноте, как две зеленые звезды. Я чую, как по мышцам моим разливается ее материнская сила. Вдруг мать-рысь говорит человеческим голосом:
– Ты последнее мое чадо, последний из нашего рода. Все остальные мои дети ушли в небесные леса, к нашим пращурам. Но скоро и ты покинешь меня – уйдешь к своему племени. Ты станешь великим воином, ведь твой род идет от Богов. Об одном прошу тебя: когда ты придешь к людям, скажи им, чтобы они не убивали нас, ибо мы одной крови, и отец у нас один – Небесный Род, и мать одна – Священная Земля. Люди забыли о том, и в гордыне великой возомнили себя высшими над иными порождениями Рода. Но истина откроется им, лишь когда они сами окажутся в шкуре зверя – волка, змеи, или лесной кошки. Обещай!
– Слово чести даю, мама!.. – прошептал я, и … проснулся.
• • •
Через два дня вернулся хозяин с гостями: два важных ромея с женами. Привез также трех молодых рабынь, видно прислуживать сей блуднице – Валенте. Две рабыни темнокожие, как люди, что живут в Стране Рукотворных Гор, о которой мне рассказывали волхвы. Лежит та страна где-то далеко на полудне. Там не бывает снега и люди ходят почти без одежды. Когда-то туда ходили наши пращуры – сколоты[99 - Сколоты – согласно Геродоту самоназвание скифов, по имени первого их царя Колоская.] и воевали с их царем за право называться самым древним народом на земле. Они разбили темнокожих, несмотря на то, что тем помогали дасы и страшные чудища, а также черные колдуны. Все полуденные земли тогда дрожали от топота безчисленной конницы Великой Скифии, ибо потомки Скифа, Славена и Руса были тогда единым народом, а не многими, рассеянными по земле племенами.
Третья рабыня была белолицей, с косой цвета созревшей ржи. Хозяин прямо напротив меня крутил девок перед гостями, нагло щупая за все выступающие места. Видно хвастал приобретением. Когда гости отвлеклись, осматривая сад с каменными чурами ромейских Богов и фонтанами в виде диковинных зверей, а надсмотрщик, расслабившись, то ли от безделья, то ли от дневной жары начал клевать носом, я тихо спросил светловолосую:
– Откуда будешь, юница?
Она дернулась, вскинула голову, синие, как васильки очи остановились на мне.
Я кивнул ей:
– Да, се я спросил…
Она подбежала: видно еще не знала, как себя вести в положении рабыни.
– Кто ты? – прошептала тихо. – Я чую – ты молвишь нашей речью…
– Рус я, из Ильменской земли…
Кто тебя так? – указала на шрамы от побоев.
От звуков родной речи мое сердце стало мягче меха соболя. В очах защипало, словно туда попала пыль из-под копыт коня.
– Я из Плесова… Уличи[100 - Уличи (угличи) – одна из племенных групп восточных славян. Жили на юге Днепра, Буга и на северном берегу Черного моря.] мы! – шептала она. – Ромейские лиходеи меня умыкнули. Только не те, что с кистенем на проезжей дороге, а морские. Городец наш небольшой, у самого Теплого моря. Дарами моря живем. Мы рыбу ловили, а тут их ладья появилась… Наших ялов тогда много в море было. Напали, аки коршуны на гусей… Пока наши на стругах подмогу с берега выслали – многих похватали…
Тут надсмотрщик очнулся ото сна, помахал руками отгоняя назойливых мух и не услышав привычного скрипа колеса поворотил голову в нашу сторону. Глаза его от удивления полезли на лоб:
– Как это презренные рабы посмели общаться, да еще в присутствии важных гостей хозяина? Сон с него, как ветром сдуло. – Не дай Бог – господа узрят… Еще попадет за то, что не уследил вовремя такое злостное нарушение установленного порядка.
В три прыжка он оказался возле нас. Что-то выкрикнул, лицо побагровело от ярости. Плеть больно обожгла мне плечо. Он снова взмахнул рукой с плетью…
Девица неожиданно резво прыгнула вперед, закрывая меня. Перехватила его руку и впилась в нее зубами. Стражник взревел, мотнул могучей рукой отбросив мою защитницу в сторону, как медведь шлепком лапы отбрасывает охотничью собаку, повисшую на его ляжке. Но девица молча снова бросилась на него. И тогда рассвирепевший надсмотрщик ринул наотмашь – со всей силы. Девчонка полетела в сторону, с размаха ударилась головой о столб навеса и сползла на песок. Из носа и рта поползли багровые струйки, очи удивленно раскрылись и недвижно уставились прямо на ослепительный щит Дажьбога.
Он ненамного пережил ее. Священная ярость, о которой не раз рассказывал мне Радогор, хлынула в голову розовым туманом. Все окрасилось в кровавый цвет заходящего светила. Лязгнула вырванная цепь. Он успел еще замахнуться… Поздно! Мои руки схватили его за обритую голову и крутанули. Дикое, впервые испытанное чувство наслаждения от хруста ломаемых позвонков…
На меня наконец обратили внимание. От визга женщин заложило уши. Бегут… Впереди два стражника с копьями. За ними хозяин, с обнаженным мечом и его гости. Ну бегите, бегите… Теперь мне плевать, на всю ромейскую рать!.. Ишь ты – как кощунник-сказитель помыслил… Светлые Боги: ты ясноликий Дажьбог, ты Перун-громовик, ты Великий Сварог – вам не будет стыдно за своего внука!..
Первый набежал, ударил, целясь копьем в живот. Я качнулся в сторону, цепью подбил ему ноги, затем прыгнул сверху на распростертое тело вбивая его в землю. Хруст костей, сдавленный крик.
Все остановились, словно налетели на невидимую стену. Хозяин крутится, кричит, подгоняет подбегающих слуг.
– Взять его! Обленились трусы! Связать! Вырвать язык!
Кругом все что-то вопят, подбадривают друг друга. Лишь один из гостей хозяина: высокий крепкий ромей в синем хитоне, перепоясанный широким кожаным ремнем, пристально наблюдал за происходящим. Внешне спокойный, а в очах какой-то непонятный блеск.
Вперед вылез еще один надсмотрщик с бичом в руке. Плечи широки, словно ворота. Грудь покрыта черными кудрявыми волосами. Руки обросли глыбами мышц. Зубы оскалены в кровожадной усмешке. Размахнувшись, он бьет бичом пытаясь поймать меня за ногу. Я высоко подпрыгиваю, пропуская под собой длинный сыромятный ремень с куском свинца на конце. Бросаюсь на него. Успеваю перехватить руку на замахе и рву на себя. Надсмотрщика кидает вперед, прямо на мой кулак, что врезается в его переносицу. Хруст носового хряща. Здоровяк падает на колени, мычит, зажимая руками нос. Сквозь пальцы сочится кровь, падает на желтый песок темными сгустками. У ромея в синем хитоне, в стальных очах – бешеный восторг. Он шагает вперед и кричит:
– А теперь меня! Давай, варвар – ударь меня!
Я на миг останавливаюсь.
– Необычен сей ромей, ой как необычен…
– Что ты стоишь? – подначивает меня гость хозяина, обнажив белые зубы в широкой улыбке. – Бей варвар, убей меня! Бей раб!.. Тебе же хочется свернуть мне голову?! Ну так – бей!
Я бросаюсь на него и получаю страшный удар между нижними ребрами, сбивающий дыхание. Хватая ртом воздух, падаю на колени…
А ведь говорил мне Радогор: «Непонятный супротивник – опасен! Пока не разгадаешь его – будь осторожен. Осторожность – не слабость, а щит против опасного ворога. Глупый нахрап – смерть!..»
Хватаю его за ногу. Ромей падает, но второй ногой, как молотом бьет мне в голову. Затем, вскочив, прыгает сверху. Его колено выбивает из меня остатки воздуха. Перед очами все темнеет, плывет. На дрожащих ногах пытаюсь подняться. Но сзади уже навалились четверо или пятеро. Вдруг слышу громкий, резкий голос «необычного» ромея, словно выкованный из железа:
– Не трогайте его тупые бараны! Сей раб – прирожденный боец, и стоит вас всех, вместе взятых!
Поднимаю тяжелую голову. Ромей стоит надо мной, скаля зубы:
– Хорош, хорош!.. Клянусь Зевсом – какая находка!..
Руки стали тяжелыми, словно к ним привязали трехпудовые камни. Если бы можно было убить сего насмешливого врага взглядом…
– Успеешь! – прочел мой взгляд ромей и повернулся к хозяину.
– Марк, я покупаю его! Сколько ты хочешь? Даю тридцать солидов[101 - Солид – золотая римская монета равная примерно 4,55 г.]!
Хозяин сокрушенно качает головой, поглядывая на мертвую славянку.
– Вот находка была! – тычет пальцем в труп девушки. – А тот скот, – кивает на надсмотрщика со скрученной головой, – такую вещь испортил! – он щелкает языком.
«Вот видишь», – говорит мой победитель, – варвар правильно поступил, что отправил его в Тартар.
– В ад! – поправляет его хозяин. – Вечно ты Леонтий… свои языческие сравнения…
– Какая разница… – перебивает его гость. – Тартар – Ад, Зевс – Христос. Названия меняются, смысл – тот же. Ну что, продаешь варвара?
– Набавь еще десять… – криво ухмыляется хозяин. – Я из-за него понес такие убытки. Трое убитых, один – покалеченный…
– По рукам! – Леонтий хлопает его по плечу. – Через полгода, ему не будет равных на арене ипподрома!
– Если так… – хозяин масляно улыбается, – ты тогда не забудешь своего друга?
– Несомненно, – кивает гость. – Я всегда к твоим услугам!
• • •
А дальше – палестра кулачных бойцов. Моим наставником стал матерый, весь в шрамах помор, из племени рарогов. Родом с далекого острова в Варяжском море.
Ежели Радогору не было равных в сече, то Яровиту – в кулачном бою и борьбе. Вначале я не поверил, что такой в летах муж, которому уже пора на печи сидеть, да греть старые раны, на что-то способен. И жестоко ошибся. В первый же день я шесть раз понюхал землю, сбитый с ног его кулаком. На седьмой, все же достал его, но от встречного удара – не скоро очухался.
Каждый день, с утра до вечера, по приказу хозяина палестры Леонтия, он обучал меня бить кулаком, локтем, ребром ладони, коленом, ногой. У меня получалось, и неплохо. Яровит же – оставался недосягаем. Я сам не разумел, как вдруг оказывался на земле от несильного, казалось бы, тычка, после которого по всему телу пробегала волна боли и само тело становилось вялым и непослушным.
– Не надейся на свою мощь! – поучал Яровит. – Даже самые твердые скалы рушатся под мягкими волнами. Я тебя ринул волной. Чем больше ты пытаешься обратиться в скалу, тем больней тебе будет. Не напрягай мышцы… Ты должен быть мягким, аки дрягва[102 - Дрягва – болото. Отсюда название племени восточных славян – «дреговичей», т. е. – живущие на болотах. Последние, обитали между Припятью и верховьем Западной Двины, т. е. на территории Белоруссии.]. Удары супротивника твоего должны вязнуть словно в трясине, або скользить, аки по льду. Скручивайся будто змея вкруг добычи. Пусть ворог проваливается в пустоту. Вот тут ты его и встречай!.. Он сам напорется на твой кулак. Сие – принцип, как рекут ромеи, сиречь[103 - Сиречь – на древнеславянском – то есть; а именно.] – основа, правило! Напавший будет повержен не потому, что напал медленно али неудачно, а просто потому, что напал…
Перед моим первым поединком на ипподроме, наставник гонял меня до изнеможения, заставляя бегать по бревну, уклоняясь от раскачивающихся мешков с песком, затем – отбиваться сразу от двух противников, и под конец сам соизволил пару раз впечатать в песок палестры тугодумного ученика.
– Запомни, – хмуро сказал он мне перед тем, как отпустить на покой, – схватка и жизнь – одна суть! Неважно с кем ты сражаешься: с врагами, зверьми, или с собственным страхом, слабостью и глупостью. Надобно учится не драться, а жить!.. Кто не умеет жить – тот погибает! Человек без веданья жизни – беззащитен, словно дитя, даже ежели он могуч, аки медведь, або тур. А вот с веданьем, даже дитя может обороть медведя! Но, и веданье, и сила – ничего не стоят, лишенные духа. Боец без духа, что плоть без костей!
• • •
Ни одно событие в жизни ромеев не обходится без ипподрома. Гигантская чаша вмещала в себя до 5 мириадов[104 - Один мириад – десять тысяч.] зрителей. И над всеми возвышалась кафизма, с которой созерцали состязания василевс[105 - Василевс – император.] и знатные люди империи. Знаменитая школа кулачных боев империи, именовалась – палестра. Раньше сие была гимнастическая школа, но ее популярность скоро увяла, ибо зрителям, как и во времена Великого Рима больше нравились кровавые зрелища. Помню свою первую схватку на арене ипподрома.
Против меня выставили бойца, под прозвищем «Иберийский бык» – победителя прошлых состязаний. Против сильнейшего, всегда сперва выставляют новичков или наиболее слабых бойцов, и лишь в конце – тех, кто мог претендовать, на звание нового победителя.
Передо мной поигрывая мышцами стоял гигант с кожей, блестевшей от втертого в нее оливкового масла. Широкий, приплюснутый нос. Полные губы в свирепой усмешке. Большие на выкате глаза, смотрят презрительно и вызывающе. Черные волосы собраны в пучок на затылке и перевязаны алой лентой.
Четверо посредников ощупали воловьи шкуры на правых кулаках бойцов. Раздался громкий голос глашатого, усиленный бронзовой трубой:
– Да озарит вас римляне свет василевса!
С кафизмы подали знак:
– Пусть начинают!
Трибуны взорвались криками:
– Иберский бык, накажи скифа! Убей варвара! Ника, Ника[106 - Ника – греческая Богиня победы.]!
Зарычав как зверь ибериец ринулся вперед. Упругими прыжками он приближался ко мне. Я стоял и ждал.
Не добежав двух шагов, он прыгнул влево, затем вправо и ринул десницей сбоку в висок, и тут же шуйцей – снизу-вверх. Рассчитано на то, что противник, пригнувшись, уходя от первого удара, сам нарвется на второй. Но на сей раз у него ничего не вышло. Кулаки просвистели по воздуху, а ибериец едва не потерял равновесие. Скиф же куда-то делся…
Ибериец удивленно повернулся в пол-оборота и увидел противника, который спокойно стоял чуть правее его в обычной стойке кулачного бойца. Левая рука ладонью вперед, правая согнута на уровне уха.
Ибериец ударил снова, затем еще и еще, и опять промахнулся. Се начало его раздражать.
– Ах ты обезьяна, – прорычал он, – ну получи!..
Кулак его пролетел, над самой головой. Мгновением раньше я качнулся в сторону и впервые ударил сам, тыльной стороной ладони в грудь. Ибериец отступил и вдруг мягко прыгнув вперед, махнул левой рукой. Я нырнул под нее и еле успел закрыться плечом. Удар был страшный. Левая рука тут же занемела, меня отбросило в сторону. Ибериец снова ударил в длинном прыжке сверху вниз и мне пришлось кувырком назад уходить из-под его кулака. Вскочив на ноги, я ждал.
– Трус, трус! – орал ипподром. – Бей, бей! Гнусный скиф…
Ибериец не спеша шел на меня. Победная усмешка была на его устах. Он ткнул перстом в мою сторону и провел ладонью по горлу.
– Ну, ну… – кивнул я, – пытайся!.. – и сам прыгнул ему навстречу, словно подставляясь под удар. Ибериец хлестко ринул справа, целясь в челюсть, но я, согнув колени выставил шуйцу локтем вверх, закрывая голову. Остановив летящий кулак, я захлестнул руку противника своей, проведя ухватку «Змея оплетает руку», и с натяжкой на себя впечатал локоть десницы ему в грудь, туда где находится сердце. «Сердечная встреча» называл сей страшный удар Яровит. Раздался хруст ребер. «Иберский бык» словно натолкнулся на стену. Тогда я развернул руки ладонями вперед и волнообразным движением нанес одновременно два удара: один в ямку меж грудей, а второй меж нижних ребер.
– «Двойным тараном» во время обучения я проламывал доску толщиной в три пальца. Представляете каково человеку, попавшему под него?
Моего противника отбросило назад. Из края рта вытекла струйка крови. Расширенными от боли глазами он зрел на меня. Затем внутри у него словно лопнула тетива, ноги подогнулись, и он рухнул ликом вниз на опилки арены.
Над ипподромом повисла тишина. Было слышно, как жужжат в воздухе мухи.
