978-5-17-119109-2
ISBN :Возрастное ограничение : 16
Дата обновления : 14.06.2023
Я повернулся, чтобы взглянуть на нее прямо, не через зеркало. Увидев ее лицо, я испугался: она прикрыла глаза и сжала губы, готовясь что-то сказать, но я подсознательно понял, что не хочу это слышать.
– 17 ноября, – сказал я, прежде чем она смогла закончить мысль.
У других пар кодовые слова были заготовлены на случай, чтобы остановиться во время жесткого секса, а мы их использовали, чтобы остановиться во время жесткой ссоры. Если один из нас произносил «17 ноября», любой разговор должен был остановиться на пятнадцать минут. Я пустил этот прием в ход потому, что понял: если она еще что-нибудь скажет про мою маму, один из нас неизбежно скажет то, что мы уже не сможем пережить.
Селестия вскинула руки:
– Хорошо. Пятнадцать минут.
Я встал и взял пластиковое ведерко для льда.
– Пойду льда принесу.
Пятнадцать минут – это, в принципе, куча времени. Я знал, что как только выйду за дверь, Селестия позвонит Андре. Они познакомились еще в детском манеже, когда были такими маленькими, что даже сидеть не умели. Так они и скорешились, как брат и сестра. Я с Дре познакомился в колледже, собственно, это он меня с Селестией и познакомил.
Пока она выпускала пар с Дре, я поднялся на этаж выше, поставил ведерко в автомат и нажал на рычаг. Кубики прерывисто падали в ведерко, я ждал, и тут ко мне подошла женщина. Ровесница Оливии, грузная, с добрым лицом и ямочками на щеках. Плечо у нее было замотано эластичной тканью. «Разрыв плечевой манжеты», – объяснила она и добавила, что вести машину, конечно, трудно, но у нее в Хьюстоне внук, которого она хотела подержать здоровой рукой. Оставаясь джентльменом, каким меня воспитала мама, я помог ей донести лед до комнаты, в 206-й номер. Из-за травмы ей было трудно открывать окно, поэтому я приподнял раму и подложил под нее Библию. Оставалось еще семь минут, я пошел в ванную поиграть в сантехника и починил сливной бачок, который шумел, как Ниагара. Перед уходом я предупредил ее, что дверная ручка разболталась и, когда я уйду, ей нужно будет перепроверить, закрыта ли дверь. Она поблагодарила меня, я называл ее «мэм». На часах было 20.48. Я запомнил, потому что как раз посмотрел на время, чтобы понять, можно ли уже возвращаться в номер.
Я постучал в дверь нашего номера в 20.53. Селестия сделала коктейли из водки и клюквенного сока. Она погрузила руку в ведерко, достала лед и положила нам по три кубика. Потом слегка потрясла стаканы, чтобы охладить напитки, и протянула мне свою красивую руку.
Больше таких радостных вечеров у меня не будет еще очень долго.
Селестия
Память – существо странное. Хранитель с причудами. Я до сих пор вспоминаю ту ночь, хотя уже не столь часто, как раньше. Сколько можно прожить так, глядя назад через плечо? И неважно, что там говорят другие, меня память не подводит. Думаю, никто никого не подводит.
Когда я говорю, что этот «Сосновый лес» до сих пор является мне наяву, я не пытаюсь оправдаться. Это действительно так. Как там пела Арета? Женщинам трудно. Как и всем нам… Они слабы, под стать своим парням[13 - Слова из песни Ареты Франклин Do Right Woman, Do Right Man.]. Так и есть.
Мне жаль, что в ту ночь мы ссорились так сильно из-за его родителей и всего остального. До свадьбы мы ругались и сильней, когда пытались играть в любовь, но то были битвы за наши отношения. А в «Сосновом лесу» мы сцепились из-за прошлого, а честной такая схватка не бывает. Зная то, чего не знала я, Рой произнес «17 ноября» и остановил время. Когда он вышел из номера с ведерком для льда, я была рада, что он ушел. Я набрала номер Андре, он взял трубку через три гудка. Мой как всегда разумный и деликатный друг успокоил меня.
– Не дави на Роя. Если будешь скандалить каждый раз, когда он захочет тебе открыться, то он будет вынужден врать.
– Но, – сказала я, не желая сдаваться, – он даже не…
– Ты знаешь, что я прав, – сказал Андре без лишнего самодовольства. – Но ты не знаешь, что сегодняшний вечер я провожу в обществе одной дамы.
– Упс. Pardon moi, – ответила я, радуясь за друга.
– Жиголо тоже бывает одиноко.
Повесив трубку, я еще долго улыбалась.
Улыбка осталась на моих губах и когда Рой вошел в дверь, держа в руках ведерко со льдом, как букет роз. К тому времени мой гнев уже начал остывать, как забытая чашка с кофе.
– Прости меня, Джорджия, – сказал он, взяв у меня стакан с коктейлем. – Правда не давала мне покоя. Только представь, каково мне: у тебя идеальная семья. Отец миллионер.
– Он не всегда был богат, – ответила я. Эту фразу я произносила минимум раз в неделю. До того как папа продал формулу апельсинового сока, мы жили, как и любая другая семья в Каскад Хайтс, – по американским меркам мы были средним классом, по меркам черных американцев – выше среднего. У меня не было ни прислуги, ни частной школы, ни вкладов в банке. Только отец и мать, оба с высшим образованием, оба на хорошей работе.
– Ну, я с тобой познакомился, когда ты уже была дочкой богача.
– Миллион долларов – это еще не супербогатый. Тем, кто действительно богат, вообще не надо работать.
– Супербогатый, среднебогатый, псевдобогатый – для меня разницы нет, мне любой богач кажется богатым. А я что должен был сделать? Заявиться в ваш дворец и рассказать твоему отцу, что я своего папочку в жизни не видел? Исключено.
Рой подошел ко мне на шаг ближе, и я тоже подвинулась к нему.
– Никакой это не дворец, – сказала я мягко. – И я тебе уже говорила, что мой дед работал на чужой земле и платил владельцу оброк урожаем. Так что мой отец – сын крестьянина. Да еще из Алабамы.
Когда речь заходила о состоянии моей семьи, я всегда терялась, хотя за год уже должна была выучить эту нервную песню. Еще до свадьбы мама меня предупреждала, что мы с Роем из разных миров. Она сказала, мне придется его убеждать, что мы с ним «из одного теста». Меня рассмешило это выражение, я пересказала наш разговор Рою и пошутила про пирог, но у него на лице не было тени улыбки.
– Но сейчас твой отец ни с кем урожаем не делится, Селестия. И мама тоже. Я не хотел, чтобы они смотрели на Оливию как на малолетнюю мать, которую выкинули на улицу. Я бы ни за что на свете не выставил ее в таком свете.
Я придвинулась к Рою, взяла его лицо в руки, и его голова легла в изгиб моей ладони.
– Рой, – сказала я, приблизив губы к его ушам, – мы тоже не похожи на идеальную семью из старого сериала. Ты же знаешь, что папа женат на маме вторым браком.
– Меня это должно шокировать или что?
– Потому что ты не знаешь всей правды, – я вдохнула и быстро, прежде чем успела все обдумать, выдавила из себя слова. – Мои родители сошлись еще до того, как папа развелся.
– В смысле он уже разошелся с женой… или нет?
– В смысле моя мама была его любовницей. Довольно долго. Кажется, года три. У них была светская церемония во дворце правосудия, потому что священник отказался их венчать, – я видела фотографии. Лето, разгар свадебного сезона, мама в белом костюме с серым отливом и шляпке-таблетке с вуалью. Папа – молод и взволнован. В их улыбках читается лишь непринужденная преданность друг другу, и ничего кроме. Меня на фото не видно, хотя я там тоже есть, прячусь за маминым желтым букетом из хризантем.
– Черт, – сказал Рой, тихонько присвистнув. – И подумать не мог, что мистер Д. на такое способен. А Глория…
– Не говори ничего про мою маму, – сказала я. – Ты не будешь ничего говорить про мою, а я не буду ничего говорить про твою.
– Я Глорию ни в чем не виню. А ты ни в чем не винишь Оливию, так?
– А вот папу есть в чем винить. Глория рассказывала, они провстречались целый месяц, прежде чем он сказал ей, что женат.
Мама рассказала эту историю, когда мне было восемнадцать. Я тогда отчислилась из университета Говарда из-за одного мутного романа. Мама помогала мне запечатывать картонные коробки и вдруг сказала: «Любовь – враг разумных решений, но иногда это даже к лучшему. Когда мы с твоим папой познакомились, он еще был связан определенными обязательствами». Думаю, она тогда впервые обратилась ко мне как женщина к женщине. Мы дали друг другу немую клятву хранить молчание, и до того дня я оставалась ей верна.
– Подумаешь, месяц. Не так уж и много, она еще могла уйти от него, – сказал Рой. – Ну, если хотела, конечно.
– Она как раз не хотела, – ответила я. – Глория мне рассказывала, что за месяц она уже необратимо влюбилась в моего отца, – рассказывая эту историю Рою, я подражала тону, который моя мать использовала на публике – четкой речи хорошего оратора, а не надтреснутому голосу, который поведал мне об этом впервые.
– В смысле? – переспросил Рой. – Необратимо? У него что, гарантия истекла через тридцать дней и его не приняли назад?
– Глория сказала, что, осмысляя это сейчас, она рада, что отец ничего ей не сказал – она бы никогда не стала встречаться с женатым мужчиной, а папа оказался любовью всей ее жизни.
– Это я могу понять, – Рой приложил мою руку к губам. – Бывает, тебе нравится, где ты в итоге оказался, и уже наплевать, как ты туда попал.
– Нет. Путь тоже имеет значение. Если послушать маму, то папина ложь была для ее же блага. Но я не хочу радоваться, что меня обманули.
– Справедливо, – сказал Рой. – Но посмотри на это под другим углом. Если бы твой папа не соврал, тебя бы тут сейчас не было. А если б не было тебя, где был бы я сам?
– И все равно мне эта ситуация не нравится. Я хочу, чтобы между нами все было чисто. Я не хочу, чтобы наш ребенок унаследовал от нас наши секреты.
Рой победно взмахнул сжатой в кулак рукой.
– Ты сама слышала, что ты сказала?
– Ты о чем?
– Ты сказала «наш ребенок».
– Рой, пожалуйста. Услышь меня.
– Не отнекивайся! Ты сказала «наш ребенок».
– Рой. Я серьезно. Больше никаких секретов, ладно? Если у тебя есть еще что-то, признайся сейчас.
– Больше ничего.
И так мы помирились, как и много раз до этого. Об этом тоже есть песня: Ссоримся и миримся, и больше ничего[14 - Слова из песни Break Up To Make Up соул-группы The Stylistics.]. Думала ли я тогда, что мы всегда будем следовать этому шаблону? Что мы так и состаримся вместе, обвиняя и прощая друг друга? Тогда я не знала, что такое навсегда. Может быть, я и сейчас не знаю. Той ночью, в «Сосновом лесу» наш брак казался мне изысканным гобеленом, хрупким, но пригодным к ремонту. Мы часто его рвали, но всегда латали дыры шелковой нитью – красиво, но не слишком надежно.
Мы забрались на маленькую кровать, слегка окосев от моих коктейлей на скорую руку. Решив, что покрывало выглядит подозрительно, мы сбросили его на пол и легли лицом к лицу. Лежа на кровати, я обводила его брови пальцем и думала о своих родителях и даже о родителях Роя. Эти семьи были сотканы из менее утонченной, но более долговечной ткани, вроде той, из которой шьют мешки сборщики хлопка. В ту ночь, в нашем крохотном номере, мы c Роем наслаждались переплетением наших чувств и ощущали себя выше родителей. Я стыжусь этих воспоминаний, кровь и поныне жжет мне лицо, хотя я только вспоминаю о прошлом.
Тогда я не знала, что наши тела могут предчувствовать будущее, и, когда мои глаза вдруг наполнились слезами, я подумала, что это неожиданное действие сильных переживаний. На меня иногда могли так нахлынуть чувства, когда я выбирала ткани или готовила – я вдруг вспоминала о Рое, его кривую походку, или как он тогда повалил грабителя на землю (и поплатился за это столь ценным передним зубом). Когда воспоминания накатывали на меня, где бы я ни была, на глазах у меня выступали слезы, но я списывала это на аллергию или на плохую тушь. Так что, когда в ту ночь переживания наполнили мои глаза слезами и перехватили мне горло, я подумала, что это страсть, а не дурное предчувствие.
Готовясь к поездке, я думала, что мы будем ночевать дома у его мамы, и не стала класть изящное нижнее белье. Вместо этого в ту ночь на мне была белая комбинация, но для прелюдии сойдет и она. Рой улыбнулся мне и сказал, что любит меня. Его голос дрогнул, будто силы, которые овладели мной, подействовали и на него. Тогда, будучи молодыми и глупыми, мы списали все на страсть – ею мы наслаждались в избытке.
Так мы и лежали, без сна и без сил, пребывая в пограничном состоянии, где чувства успокаиваются и возможно все. Я села в кровати и вдохнула запахи ночи: речной ил, мыльную отдушку и запах Роя, след его внутренней химии, и затем мой запах. Эти ароматы въелись в волокна наших простыней. Я наклонилась к нему и поцеловала его веки. Я думала, что мне повезло. Но повезло не в том смысле, какой в это слово вкладывали незамужние женщины: они напоминали мне, как мне повезло в наши дни найти способного на брак мужчину. И не в том смысле, который в это слово вкладывали журнальные статьи: они сокрушались, что приличных черных мужчин уже почти не осталось, и приводили длинный список непригодных кандидатов: умер, сидит, женат на белой, гей. Разумеется, мне повезло и в этом отношении тоже, но в браке с Роем я чувствовала себя счастливой в более старомодном смысле – когда находишь человека, чьим запахом ты наслаждаешься.
В ту ночь мы любили друг друга так рьяно потому, что знали, что нас ждет, или нет? Почувствовали ли мы сигнал тревоги из будущего, яростный звон беззвучного колокола? Вызвал ли этот отчаянный колокол тот порыв, который и заставил меня поднять с пола комбинацию и надеть ее? Не из-за этого ли неуловимого предостережения Рой повернулся и прижал меня к себе тяжелой рукой? Он бормотал что-то во сне, не просыпаясь.
Хотела ли я ребенка? Лежала ли я в кровати, представляя, как сгусток клеток внутри меня делится, делится и делится, и вот я – мать, Рой – отец, а Рой-старший, Оливия и мои родители – бабушки и дедушки. Я действительно размышляла, что происходит внутри меня, но не могу сказать, что ждала именно этого. Можно ли избежать материнства, если ты абсолютно здоровая женщина и замужем за абсолютно здоровым мужчиной? В колледже я волонтерила в образовательной организации и преподавала малолетним матерям. Работа была тяжелая и неблагодарная, потому что девушки редко получали дипломы. Как-то раз, когда мы пили эспрессо с круассанами, мой инспектор сказал мне: «Рожай и спасай нацию!» Он улыбался, но не шутил. «Если такие девушки заводят детей, а такие, как ты, не выходят замуж и не рожают, что станет с нашим народом?» Не задумываясь, я пообещала внести свой вклад.
Я не хочу сказать, что не хотела быть матерью. Я просто не хочу сказать, что хотела. Я хочу сказать, что была уверена – мой счет мне выставят вовремя.
Рой спал спокойно, а я тревожилась. Я закрыла глаза, но еще не спала, когда дверь распахнулась. Я знаю, что ее выбили, хотя в протоколе сказано, что они взяли ключ на стойке и открыли дверь, как полагается. Но до правды уже не добраться. Я помню, как мой муж спал в нашем номере, а женщина на шесть лет старше его матери рассказывала, как она ненадолго задремала у себя в 206-м – волновалась из-за ненадежного замка на двери. Она говорила себе, что переживает зря, но не могла заставить себя закрыть глаза. Еще не было полуночи, когда мужчина повернул ручку двери, зная, что у него получится открыть замок. Было темно, но она думает, что узнала Роя – мужчину, которого она встретила у автомата со льдом. Того, кто рассказал ей, что поссорился с женой. Она сказала, что мужчина не впервые подчинил ее себе, но больше она такого не допустит. Может, Рой и хитер, сказала она, может, телевизор и научил его путать следы, но память ей он не сотрет. Но и мою память она не сотрет. Всю ту ночь Рой провел со мной. Она не знает, кто ее изнасиловал, но я-то знаю, за кого вышла замуж.
Я вышла замуж за Роя Отаниеля Гамильтона, которого впервые встретила в колледже. Мы сошлись не сразу. Он тогда мнил себя сердцеедом, а мне даже в девятнадцать не хотелось доверять кому-то свое сердце. Я перевелась в Спелман[15 - Частный женский колледж высшей ступени, один из наиболее известных исторически черных колледжей в США. Находится в Атланте.] после катастрофы, которая разразилась на первом курсе Говардского университета[16 - Американский частный т. н. исторически черный университет.] в Вашингтоне. Вот тебе и учеба вдали от дома. Мама настаивала, что именно в университете я заведу новых, по-настоящему верных друзей, но я сблизилась только с Андре, парнем, который вырос в соседнем доме. Наша дружба началась, когда нам было по три месяца и мы вместе купались в кухонной раковине.
Андре и познакомил меня с Роем, хоть это и произошло случайно. Они с ним жили через стену в общежитии имени Турмана в дальнем конце кампуса. Я часто оставалась на ночь в комнате Андре – строго платонические ночевки, хоть нам никто и не верил. Он спал на покрывале, а я лежала, свернувшись, под одеялом. Сейчас об этом говорить уже нет смысла, но так у нас с Дре всегда было заведено.
Прежде чем мы с Роем познакомились лично, его имя со страстным придыханием произнес голос через стену от нас. Рой. Отаниель. Гамильтон.
Андре спросил:
– Как думаешь, он ее специально попросил это сказать?
Я хрюкнула:
– Отаниель?
– Не похоже, что это у нее случайно вырвалось.
Мы хихикали, а двуспальная кровать глухо стучала в стену.
– Думаю, она притворяется.
– Тогда и остальные тоже притворяются.
Лицом к лицу с Роем я столкнулась только через месяц. Я снова была в комнате у Андре. Рой пришел часов в десять утра, чтобы стрельнуть мелочи на стирку. Он обошелся без учтивостей вроде стука в дверь: «О, прошу прощения», – сказал он, зайдя в комнату. Но его извинения прозвучали как удивленный вопрос.
– Моя подруга, – сказал Андре.
– На самом деле подруга или…? – спросил Рой, тут же наращивая обороты.
– Если хочешь знать, кто я, спроси меня, – вид у меня был еще тот: бордовая с белым футболка Андре, волосы забраны под сатиновую шапочку для сна. Но нужно было постоять за себя.
– Ладно, и кто ты есть?
– Селестия Давенпорт.
– А я Рой Гамильтон.
– Рой Отаниель Гамильтон, если верить тому, что я слышала через стену.
А потом мы просто уставились друг на друга, силясь понять, что нам обещает эта встреча. Наконец, Рой отвел взгляд и попросил у Андре четвертак. Я перевернулась на живот, согнула ноги в коленях и скрестила лодыжки.
– А ты интересная, – сказал Рой.
Когда он ушел, Андре сказал:
– Знаешь, он ведь только притворяется таким простаком.
– Я заметила.
В Рое таилась некая угроза, а я после истории в Говарде категорически не хотела ничего угрожающего.
Думаю, тогда просто время еще не пришло. Следующие четыре года я не говорила с Роем и не думала о нем – к тому моменту колледж вспоминался мне как старая фотография из другого столетия. Но, когда мы снова встретились, изменился даже не он сам. Просто то, что раньше казалось мне опасным, теперь стало казаться «настоящим», и именно этого я страстно жаждала.
Но что такое «настоящее»? Невзрачное первое впечатление? Или день, когда мы обрели друг друга вновь, почему-то именно в Нью-Йорке? Или все началось по-настоящему в день нашей свадьбы? Или когда прокурор Богом забытого города заявил, что Рой может скрыться от правосудия? Судья посчитал, что, хоть родина подозреваемого – Луизиана, сейчас он живет в Атланте, а потому не может быть отпущен под залог или поручительство. Услышав решение суда, Рой едко хохотнул: «Так что, на родину всем плевать?»
Наш адвокат, друг семьи, но от этого не менее щедро оплачиваемый, заверил, что мужа я не потеряю. Дядя Бэнкс заявлял ходатайства, предоставлял документы и направлял возражения. Но, несмотря на это, Рой провел за решеткой сто дней, прежде чем предстал перед судом. Месяц я жила в Ило с родителями мужа, спала в комнате, которая могла спасти нас от всех бед. Я ждала и шила. Звонила Андре. Звонила родителям. Когда пришла пора отправлять куклу мэру, я не смогла заставить себя запечатать створки коробки из плотного картона. Рой-старший сделал это за меня, и звук отрываемого скотча не давал мне уснуть в ту ночь и еще много ночей подряд.
– Если все пойдет не так, как надо, не жди меня. Я этого не хочу, – сказал Рой за день до суда. – Шей кукол и поступай так, как посчитаешь нужным.
Взяла читать роман на пробу, думала - понравится начало, так продолжу, нет, так брошу. И вот ведь оказалось как - начало оказалось очень хорошим, и я уже успела обрадоваться. Но, начиная, со второй части, книга стала ужасной, и всё время хотелось её бросить. Тот случай, когда дочитывание того не стоит.В центре этой истории чернокожая супружеская пара, Рой и Селестия, которые совсем недавно поженились, и сразу же брак их оказывается под угрозой. Роя ложно обвиняют в изнасиловании и сажают в тюрьму.Это первая часть книги, и на данном этапе мне очень нравился и стиль повествования, и герои, интересовала их судьба. Но дальше книга просто скатилась. Получилась настоящая мелодрама или мыльная опера, где герои совершают странные, нелогичные поступки, или происходят совершенно неправдоподобные…
Будь- який шлюб- своєрідний. Навіть щасливий. То що ж може бути такого узагальнюючого, щоб назвати його "по-американськи"?
А коли з'ясувалося, що історія про темношкіру пару, то чому не "по-афроамериканськи"? Заінтригований з самого початку, вирішив, що до суто теоретичних знань про медичні особливості організмів цієї раси, відкриються ще психологічні.
Марно сподівався. Не думаю, що це типовий шлюбі типові стосунки.
Нічого не знайшов про письменницю. Може, вона мала проблеми із законом? Дивна манера опису подій: гвалтування- на якомусь далекому тлі.
Не виникло співчуття до жодного з героїв ( хіба що- до Старого Гіка).
Може, я пеньок: не розумію задуму авторки. Що вона хотіла донести до читача ? Таке собі відчуття змарнованого часу, а іноді- ще гірше. Як каже хтось з героїв: "…
Ну что сказать.... если нет любви, то не надо выходить замуж за успешного молодого красивого видного/ жениться на красавице из приличной семьи уровнем выше своей. Между Роем и Селестией не то что любви, даже какой-то взаимоподдержки не было, не готовы они были к созданию семьи (нежелание ребенка Селестией, измены Роя). Первая часть книги интригует и читаешь ее с интересом.. После того как Рой попадает в тюрьму начинается часть писем. В которых герои напропалую обвиняют друг друга в чем-либо. Апофеоз в романе достигается когда Роя вдруг выпускают из тюрьмы. Столько нелогичных поступков совершают герои. Дре, друг детства Селестии, произвел впечатление ни рыбы,ни мяса. Итог романа вообще непонятен - видимо повзрослели и смогли создать семьи во втором браке.
Вывод напрашивается, что условно…
Очень противоречивый роман, но который тоже нашёл внутри меня отклик. Я продолжаю получать удовольствие от этой серии, за спиной вот уже четыре книги и ни одного промаха!Итак, приступим к самой сути данного произведения.
Америка. Такая манящая, соблазняет тем, что здесь обязательно исполнятся все твои мечты. Но если ты чёрный, твои мечты также могут быть исполнены? А твои права будут защищены также, как и у истинных американцев? Отнюдь.К сожалению, главного героя, Роя, защитить не смог никто и он был приговорён к долгим двенадцати годам заключения за изнасилование, которое он, конечно же, не совершал. И самое горькое, что он оставляет не только свою жизнь за стенами тюрьмы, но и свою прекрасную жену Селестию, с которой он в браке пробыл 1,5 года. И знаете, читая книгу, я порой…
Рецензия в виде интервью с главным персонажем Роем.- Я рада, что вы пришли на эту встречу со мной, чтобы поговорить о данной ситуации.Рой пожимает плечами:- Меня сюда направил лечащий врач, он сказал, что таким парням, как я, которые пережили столько всего мерзкого, стоит поговорить с психологом, ну, чтобы прочистить немного мозги. И Селестия тоже на этом настаивала.- Кстати, о вашей бывшей жене, вы до сих пор с ней общаетесь?- Нет, точнее, она пытается общаться, но я этого не хочу. Это слишком больно для меня, каждый раз, когда слушаю ее болтовню по телефону, то мое сердце словно в кипящее масло опускают. Она конечно пытается наладить со мной общение, но мне просто не выносимо думать, что потом, повесив трубку, она идет в спальню дабы обнять Андре.- Это ваш общий друг? Исходя из вашего…
Тайари Джонс очевидно очень любит творчество Джеймса Болдуина, настолько, что подчистую слизала сюжетную завязку «Брака по-американски» из его повести «Если Бийл-стрит могла бы заговорить»: темнокожая пара утопает в любви и нежности друг к другу, пока в один прекрасный момент его не сажают на 12 лет в тюрьму за изнасилование, которое он не совершал. Я уж было приготовилась немного пострадать, как это было с чтением Болдуина, животы героев которого наполнены бабочками, а мозг окутан сладкой ватой, но Джонс сделала финт ушами и рассказала читателям совершенно другую историю (впрочем, не без избытка сентиментальности).Все мы знаем, что такое современный брак по-русски, для него есть короткий синоним от Андрея Звягинцева – «нелюбовь»: все страдают, другого не слышат, себя не понимают, вместе…
Еще одна книга, на которую я возлагала большие надежды, но они, увы, не оправдались. Мучила ее несколько дней, поминутно испытывая желание отложить и переключиться на что-то другое. Герои казались плоскими и поверхностными, их отношения сиюминутными (постоянно друг другу врут или недоговаривают, причем о довольно важных вещах, поженились, имея в головах абсолютно разные представления о браке, постоянный фокус только на себе и своих хотелках), а причина, по которой Роя отправили в тюрьму на 12 лет - вообще высосанной из пальца. Следствие? Доказательства? Зачем, ведь есть черный мужик, на которого потерпевшая показывает пальцем - и вуаля, дело закрыто. Можно сказать, что эта книга не о процессе и расследовании, а об отношениях, но блин, если бы моего мужа огульно обвинили в изнасиловании,…
"Брак по-американски" - роман афроамериканской писательницы, который был включён в книжный клуб Опры Уинфри, а Барак Обама и Билл Гейтс внесли его в свои списки чтения. Неплохая такая реклама получилась, правда?В центре этой драмы молодая афроамериканская пара, чей брак, как оказывается в дальнейшем, не выдерживает натиска обстоятельств.Рой и Селестия женаты 1,5 года, но между новоявленными супругами, ещё не успевшими в полной мере вкусить всех прелестей брачной жизни, уже в начале романа ощущается напряжение. Внезапно Рой из добропорядочного и уважаемого гражданина превращается в преступника, несправедливо приговорённого к 12г лишения свободы.А дальше "по законам Санта-Барбары" развивается любовный треугольник..Но это далеко не единственная и даже не главная тема романа. Автору довольно…
Когда я прочитала, что этот роман Тайари Джонс принёс автору мировую известность, его рекомендует Барак Обама и Опра Уинфри, то во мне разгорелся интерес. Захотелось узнать, чего же тут такого впечатляющего.
⠀
В центре сюжета одна афроамериканская семья. Рой и Селестия влюблены, делают карьеру, молодожёнам кажется, что вместе они покорят весь мир. Но случается несчастье. В один роковой вечер Роя арестовывали и приговорили к 12-ти годам лишения свободы за проступок, которого мужчина не совершал.
Между парой протягивается хрупкая нить, которую начинает кромсать тюремный срок...
⠀
Мысли, как пчёлы, жужжат в моей голове. Герои не вызывают симпатии. Более того, они раздражают. Такие эгоисты с гнильцой, которые, тем не менее, привлекают, потому что автор их не идеализирует. Показывает обычными…
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом