Страница 5 из 10
Вытерла лицо и открыла глаза. Учитель плавания – старшеклассник из школы, в которую однажды предстояло пойти и мне, – похлопал меня по плечу и широко улыбнулся:
– За пару недель у тебя большой прогресс.
Учитывая, что перед первыми тремя занятиями меня рвало в раздевалке от страха, наверное, он был прав. Я стояла по грудь в воде, завидуя беззаботности младших детишек. С одной стороны, мне хотелось побыстрее пройти этот уровень, чтобы не торчать здесь с шестилетками. С другой стороны, я видела, как более продвинутые ученики тренировались на глубоком конце бассейна. Они ныряли под воду и находились там слишком долго. Они делали это намеренно. При мысли об этом я содрогнулась.
– И еще одно, последнее упражнение, – сказал мой учитель. – Потренируемся держаться на воде, лежа на спине.
Я вздохнула с облегчением. На спине – это еще ничего. Плавание лицом вниз давалось мне тяжело.
Когда мы закончили последнее упражнение, все расселись вдоль края бассейна, чтобы послушать замечания учителя. Другие дети свесили ступни в воду, но я сидела, скрестив ноги на бортике. Умом я понимала, что на дне городского бассейна не может быть никаких чудовищ с плавниками, но воображение все равно рисовало жуткие картины про нечто скользкое, что вот-вот схватит меня за ноги, ужалит, утащит на дно, обовьет щупальцами и не отпустит, пока я не захлебнусь.
Я прогнала из головы эти мысли. Лучше просто проводить в воде как можно меньше времени. Я стянула с головы шапочку и выжала волосы – светлые, почти белые в любое время года, как у Сэра. Рядом со мной сидел бледный полненький мальчишка. Он был единственным девятилеткой на первом уровне, не считая меня. Как я поняла, Алан разговаривал со мной только потому, что я, как и он, хотя бы умела сама завязывать себе шнурки.
Когда урок подошел к концу, Алан сказал:
– Скорей бы перейти на второй уровень и начать плавать с дощечкой. Надеюсь, в первый раз мне достанется красная. Или синяя. Синие тоже крутые. Нас обоих, наверное, скоро переведут, как думаешь? Какая у тебя любимая часть занятия?
Я посмотрела на Алана как на сумасшедшего:
– Та, которая сейчас.
– Сейчас? – не понял он.
Большинство наших одногруппников уже побежали по скользкому кафелю навстречу родителям, но замедлились, когда услышали окрик учителя: «Шагом, пожалуйста». Мама никогда не заходила внутрь, когда меня забирала, – якобы предпочитала помолиться в машине в свободную минутку, но я подозревала, что она просто не хочет сталкиваться с другими мамами. Ей все казалось, будто они шепчутся у нее за спиной о том, как она целыми днями лежит в кровати.
– Моя любимая часть – это когда оно заканчивается.
Он поднял брови, болтая ногами в воде. На меня попали брызги. Я отодвинулась.
– Зачем тогда ты ходишь на занятия, если тебе они так не нравятся?
– Потому что меня заставляет отец. – Мне хотелось поскорее смыть с себя запах хлора.
– Почему ты ему не скажешь, что больше не пойдешь?
Может, Алан и впрямь сумасшедший.
– У меня не такой отец, которому можно это сказать.
– А какой? – Алан уставился на меня, почесывая свой нос пуговкой.
Наивный – простодушный, обнаруживающий неопытность, неосведомленность.
Я задумалась, как лучше ответить:
– Такой, который заставляет делать всякое против твоей воли, потому что думает, что так лучше для тебя.
– Но что, если для тебя так не лучше?
Я пожала плечами:
– Главный-то он.
Алан тоже пожал плечами:
– Похоже, тебе нужен фокус с освобождением.
– О чем ты?
– Ну, как у Гудини.
– Что такое Гудини?
– Серьезно? – Алан широко раскрыл глаза. – Ты не знаешь, кто такой Гудини?
– Ну я же сказала.
– Прости, прости. Давным-давно был такой знаменитый фокусник. Папа купил книжку про него. Иногда он нам ее читает.
Однажды тетя Кэрол водила нас с сестрой посмотреть на фокусника – давно, когда Сэр еще разрешал ей за нами присматривать. Фокусник вызвал меня на сцену в качестве ассистентки – это событие до сих пор оставалось моим самым счастливым воспоминанием. Он вытащил из моего уха четвертак и подарил мне. Потом превратил бумажного голубя в настоящего и выпустил на волю. Я все думала, куда улетел этот голубь. Может, фокусник научил его возвращаться обратно. После выступления тетя Кэрол купила попкорн. Она подбрасывала воздушную кукурузу в воздух, а мы ловили ее ртом. Никто не считал, кто поймал больше, никто не читал нотации о самоконтроле. Это был один из лучших дней в моей жизни.
Алан воспринял мое молчание как знак для того, чтобы продолжить рассказ:
– Гудини начинал с карточных фокусов, но прославился он сумасшедшими трюками с самоосвобождением. Он мог выбраться из любых наручников, какие только есть на свете.
Я уставилась на Алана:
– Ты врешь.
– А вот и нет. Он разрешал людям надевать на него колодки и заколачивать его в ящик. Затем ящик бросали в море, а он из него выбирался.
Мне стало дурно от одной только мысли об этом. Если бы меня бросили в море, я бы и со свободными руками и ногами не выбралась. Что это за невероятно смелый человек? Не может быть, чтобы он существовал на самом деле.
– Я тебе не верю, – сказала я.
– Я принесу книжку в следующий раз. Можешь сама прочитать. Вот увидишь.
Я кивнула, стараясь выглядеть равнодушно, но уже обдумывая, как спрячу книгу от Сэра. Я не могла поверить, чтобы Алан говорил правду. Не верила, что эта книжка расскажет, как спастись от отца и его заданий. Ни в одной книге не найти ответы на такие вопросы. Но убедиться самой не помешает. На всякий случай.
Глава пятая
Натали
8 января 2020 года
ИЗНУТРИ ПАРОМ «ПЕСОЧНЫЕ часы» выглядит так, будто его облили отбеливателем. Все блестит: белые кожаные сиденья с коричневой каймой, белая палуба, белый пол. На приборной панели лежит свернутая карта. Я сажусь на угловой диванчик рядом с Шерил и Хлоей. Гордон отвязывает судно и запрыгивает на борт вслед за мной. Парень в капюшоне наблюдает за ним, пока тот садится на капитанское сиденье.
– Еще раз добро пожаловать, – обращается Гордон к нам троим. – Я Гордон, а это мой друг Сандерсон. Обычно он один управляет паромом, но сегодня он не очень хорошо себя чувствует. Поэтому на всякий случай я буду за рулем, а он расскажет вам о наших местах. Представьте, что меня вообще здесь нет.
Пока он говорит, Сандерсон почесывает жиденькую поросль на лице, которая не складывается ни в усы, ни в бороду, покрывая его щеки и подбородок редкими клочками. В целом он очень напоминает бездомного кота.
Когда Гордон выводит паром из Роклендской гавани, Сандерсон хмурит лоб.
– Желаю всем улучшенного утра, – оцепенело произносит он. – Я Майк Сандерсон. В «Уайзвуде» живу уже три с половиной года.
– Ого, три года, – отзывается Шерил. – Вам, наверное, здесь очень нравится.
Сандерсон сглатывает:
– «Уайзвуд» спас меня. Держитесь крепче, сейчас мы будем набирать скорость.
В открытом море холод становится злее. У меня стучат зубы, волосы лезут в глаза. Вытаскиваю из сумки флисовую шапочку и смотрю на удаляющийся берег. Меня иррационально тянет обратно в гавань.
Интересно, стояла ли Кит когда-нибудь у руля «Песочных часов»? Боже, это настолько в ее духе: с головой броситься в какую-то новую затею, не думая о том, как ее поступок отразится на других людях. Ей лишь бы следовать своему внутреннему компасу. Она не беспокоится – и, вероятно, вовсе не замечает, – когда бросает близких на произвол судьбы. Кит может позволить себе быть эгоисткой, ведь от нее никогда никто не зависел. Ей всегда есть на кого опереться: на меня.
Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, стараясь разорвать тошнотворный узел внутри. Если кому и говорить о безответственном отношении к последствиям собственных действий, так уж точно не мне. У самой в глазу бревно – будь здоров. Стараюсь расслабить руки, но стоит отвлечься, и они снова вцепляются друг в друга.
– Вы все родом не из Мэна, верно? – спрашивает Сандерсон, будто стряхнув с себя оцепенение. – Я тоже. Представьте, в этом штате есть более четырех тысяч шестисот островов.
Шерил ахает. Я приподнимаю брови. Хлоя никак не реагирует – ей все равно.
– Сейчас мы находимся на пятьдесят девятом, который ведет прямо в Атлантику. Вы, возможно, слышали про Виналхейвен, самый густонаселенный из здешних островов – если тысячу двести человек можно считать большим населением. «Уайзвуд» находится в одиннадцати километрах от него. Мы посещаем Виналхейвен только для того, чтобы забрать корреспонденцию…
Шерил издает восторженный возглас, указывая на воду:
– Это тюлень?
Пока все поворачиваются в ту сторону, куда она показывает, Гордон наблюдает за мной. Я делаю вид, что не замечаю его взгляда. Вдалеке покачивается что-то выпуклое и серое.
– Вот так орлиная зоркость, Шерил! – хвалит Сандерсон, вытаскивая бинокль и изображая цифру пятьдесят девять. Сейчас перед нами будто другой человек, разговорчивый и довольный, совсем не похожий на того, кто предстал перед нами в гавани. Он уже не бросает на Гордона нервные взгляды каждые тридцать секунд. – Мы здесь очень часто видим тюленей, а также выдр и морских свиней. Смотрите внимательно. Однажды рядом с нашим паромом даже проплыла стайка дельфинов. Так круто!
Шерил охает и ахает, а Хлоя перегибается через перила. При упоминании морской фауны у меня перед глазами встает Кит, изображающая моржа с двумя зубочистками во рту. Она готова была на все, лишь бы добиться от нас с мамой хоть слабого смешка: танцевала, нелепо виляя пятой точкой, выдавала дурацкие шутки, каталась на велосипеде без рук, распевая песни Мэрайи Кэри. Кит была уверена, что у нее отлично получается петь, хотя на самом деле ее голос напоминал крики испуганной вороны. Замечаю, что думаю о сестре в прошедшем времени, и у меня перехватывает дыхание.
Побережье Мэна уже не разглядеть. Нас окружают необитаемые острова. Вдоль их берегов возвышаются куски гранита: такие огромные, что между ними можно провалиться по самую макушку. Земля за гранитными скалами сплошь покрыта высокими хвойными деревьями. Поросль такая плотная, что сквозь нее ничего не разглядеть. Скалы наклонены в противоположную от воды сторону – и неудивительно. Море ревет и бурлит, серое и упорное, как сталь. Нас окутывает легкий туман, пляшущий на поверхности залива. Он не спускается с серебристого неба, как на суше, наоборот – поднимается из воды. Есть в этом что-то нездешнее. Я заглядываю за борт, пытаясь понять, откуда берется туман. Мне кажется, что внизу что-то есть: оно ждет и наблюдает.
– Почему здесь стоит такой странный туман, Сандерсон? – спрашивает Шерил.
– Это морская дымка. Появляется от соприкосновения холодного воздуха с более теплой водой.
– Значит, в «Уайзвуде» можно плавать? – говорит Хлоя. Ну надо же, она жива. – Вода теплая?
Сандерсон хмурится:
– Температура даже летом поднимается всего до шестидесяти градусов[3], так что вам вряд ли захочется. Но для продвинутых учеников у нас есть курс «Экстремальное противостояние стихиям», который включает плавание в холодной воде.
– Глубоко здесь? – спрашивает Шерил.
– Метра четыре.
Шерил обводит жестом Хлою, себя и меня:
– А у вас всегда такие маленькие группы?
– Зависит от времени года. Зимой мало кому охота сюда ехать. Если ветер слишком сильный, выходить в море нельзя. Это значит, что порой нам приходится сидеть на острове безвылазно по несколько недель. Но вы даже и не заметите разницы. У нас большие запасы еды и медикаментов, не беспокойтесь.
Шерил кивает.
– Внимание сюда, – говорит Сандерсон. – Видите белоголового орлана на верхушке вон того дерева? Здесь их много.
После экскурса в местную фауну Сандерсон начинает перечислять названия окружающих нас клочков суши: Ураганный, Белый, Зрелищный, Паховый (да, серьезно), Лорис, Кедровый, Акулий. На некоторых островках виднеются дома, но на большинстве пусто. Каждый следующий выглядит точь-в-точь как предыдущий: армия елей пронзает небо верхушками, будто копьями, а гранитные волнорезы стерегут берег. Сюда не доносятся ни сирены скорой помощи, ни мобильные уведомления. Мы уже слишком далеко от материка.
После долгого молчания исподтишка бросаю взгляд на Сандерсона. Он сидит, уставившись на горизонт, словно думая о чем-то бесконечно далеком.
– Все в порядке, сынок? – спрашивает Шерил.
Гордон оборачивается – всего второй раз с тех пор, как мы покинули гавань:
– Расскажи им о своей сегодняшней заминке. О чем мы говорили по дороге в гавань.
Сандерсон кривится:
– Я не пью уже три с половиной года. Ни капли. – Он покусывает губы, как будто хочет помешать словам вырваться наружу. – Сегодня утром я проснулся с сильным желанием выпить. Сильнее, чем обычно. Я подумал, что отведу паром в гавань, найду ближайший бар и выпью. Всего стаканчик. – Он закрывает глаза. – Вместо этого я рассказал обо всем Гордону. Он предложил отправиться со мной, чтобы мне не пришлось в одиночку бороться с искушением.
– Взаимопомощь – наше все, – произносит Гордон, снова повернувшись к рулю.
Сандерсон выдавливает улыбку. Несмотря на холод, его бледное лицо покрыто потом.
– Тяжело, наверное, отказаться от старых привычек, – говорит Шерил.
– Ключ к исцелению не в том, чтобы исправить прежнюю жизнь, – отвечает Сандерсон. – А в том, чтобы начать новую.
Гордон указывает на остров в отдалении:
– А вот и наш. – Он бросает недовольный взгляд на Сандерсона. – Дом, милый дом.
В «Уайзвуде» растет такой же густой лес, а вдоль берега торчат все такие же булыжники, но, когда мы огибаем остров, чаща сменяется аккуратно подстриженной живой изгородью высотой в два с половиной метра, не меньше. Посередине кованые ворота, сквозь которые виднеется длинная тропинка, ведущая к дому странной формы.
В здании, кажется, два этажа – сложно сказать наверняка. Из стен торчат другие стены, как будто дом оброс опухолями. С некоторых сторон стекло от пола до потолка, другие же стены выкрашены в глубокий зеленый цвет, сливающийся с лесом.
– Это дом Гуру, – говорит Сандерсон.
«Гуру»? Это они так называют того, кто тут всем заправляет? Я живо представила его: вечно босой, с вьющимися каштановыми волосами, как у Иисуса, с очками в проволочной оправе и с широко открытыми глазами. Я видела подобных людей в куче документалок. Как он ухитрился добиться такой преданности от присутствующих здесь людей?
Паром проходит мимо ворот, и живая изгородь снова заслоняет большую часть здания. Впереди из воды торчит алюминиевый причал: неподвижный, несмотря на разбивающиеся о него волны. На самом его конце лежит что-то небольшое. Присматриваюсь. Это рюкзак.
Гордон останавливает «Песочные часы», и мужчины вместе привязывают паром. С помощью Сандерсона мы втроем со всем своим багажом на нетвердых ногах выбираемся на припорошенный снегом причал. Резкий порыв ветра едва не сталкивает Хлою в воду. Я придерживаю ее за локоть, помогая поймать равновесие. Сандерсон надевает рюкзак – с виду тяжелый, набитый до отказа. На верхней стропе вышиты инициалы МС. Майк Сандерсон.
– Я отнесу. – Гордон тянется за рюкзаком.
