– Я идиот.
Я вскидываю бровь.
– Это глобальное преуменьшение.
– Я испугался до чертиков. Знаю, мне нет оправдания. Но я проснулся с разбитым носом и почти ничего не помнил. Мне было страшно узнавать, как мы к этому пришли. Еще страшнее от ответственности, ведь я стал твоим первым. И я, черт возьми, даже не помню, достаточно ли хорошо обращался с тобой? Ты заслуживаешь лучшего, чтобы с тобой обращались бережно и заботливо, и меня убивает мысль, что я мог причинить тебе боль.
Стиснув зубы, Олли хватается за затылок и отворачивается, но через мгновение снова смотрит в мои глаза.
– Когда я выпью, то бываю эгоистичен и груб в плане постели… Вдруг из-за меня у тебя теперь травма, Мик?
О боже.
Мы правда обсуждаем это посреди дня на остановке рядом с незнакомой женщиной? Как неловко.
– Хватит, – цежу я сквозь зубы, косясь в сторону.
– Прошу у вас прощения, – обращается Оливер к незнакомке, прижав ладонь к груди. – Я очень сильно облажался, причем дважды, она не хочет со мной говорить, и я вынужден извиняться при вас, потому что не уверен, будет ли еще возможность.
– Все в порядке, – отмахивается она, – представьте, что меня здесь нет.
Легко сказать. Я не хочу обсуждать потерю своей девственности при ком-либо.
– Мик, я все эти дни словно пьяный ходил. И когда наутро пришел к тебе, кажется, я действительно все еще был пьян. А потом мне было страшно подойти к тебе после того, что я наплел. Я толком взглянуть на тебя в школе не мог, настолько было стыдно.
– Разговор – лучшее решение проблем, – вклинивается женщина, протирая платком вспотевшее лицо. – Нельзя умалчивать о проблемах, и всегда нужно приносить извинения, если есть за что. А мужчинам можно извиняться и без повода, лишний раз не помешает, а?
Больно пихнув меня локтем, она запрокидывает голову и громко смеется. Потирая горящее плечо, я улыбаюсь, но больше из вежливости.
– Помню, как-то раз Маркус напился и наговорил гадостей моей покойной матери, храни Господь ее душу. Мол, она вечно сует свой нос в наши дела. Честно признаться, я была с ним согласна, но кто он такой, чтобы говорить гадости о моей матери?! В итоге я не прощала его до тех пор, пока он не начал ползать передо мной на коленях, вымаливая прощение. Мужчин надо воспитывать. Это как научить собаку командам: «сидеть», «лежать», «голос», «деньги», «на колени».
Наклонившись, она разражается волной хохота и вновь толкает меня локтем, в руку стреляет разряд тупой боли. Так, отсюда однозначно пора уходить, пока она не превратила мою руку в отбивную.
Поймав взгляд Оливера, который вот-вот рассмеется, я немного колеблюсь с решением, но все же поднимаюсь.
Тряпка.
– Спасибо за дельные советы, – вежливо благодарю я и взмахиваю рукой на прощание.
Оливер открывает передо мной дверцу, я сажусь в салон и, пристегивая ремень, смотрю через лобовое стекло, как он обходит машину и садится за руль.
– Ей бы тренинги для женщин проводить. – Олли улыбается, но я даже не приподнимаю уголки губ. Знаю, что он пытается извиниться, и мне чертовски тяжело и непривычно быть холодной с ним, но я не готова делать вид, что все хорошо. Слишком много лет притворялась и невероятно устала от этого.
Уловив мое настроение, Оливер кивает и обхватывает пальцами руль.
– Домой?
– Нет, мне нужно к миссис Элфорд.
– То есть домой к Джейку?
– Да.
Олли выезжает на дорогу. Какое-то время мы сидим в тишине, которая душит. Я опускаю стекло на пару дюймов, но дышать легче не становится.
– Мне правда очень сильно жаль, Мик. Я виноват и готов извиняться до смерти.
Садясь в машину, я была уверена, что буду молчать до самого конца поездки и просто слушать, что скажет Олли, но злость берет верх.
– В том, что произошло, виноваты мы оба. Меня злит то, как ты поступил на следующий день. Ты хоть представляешь, как я была напугана? Я призналась тебе в чувствах, которые скрывала целую вечность. Мы переспали, если это можно так назвать, а затем ты приходишь и говоришь, что нам лучше взять паузу. Господи, можно ведь было просто постепенно отдаляться, не знаю… – Нервно рассмеявшись, я пробегаюсь пальцами по волосам. – Я не ждала клятв в вечной любви, в тот момент мне всего лишь нужен был друг.
– И этим другом стал Джейк, как я понимаю?
– Причем здесь вообще Элфорд?!
– Не знаю. – Сжав челюсть, Олли качает головой. – Понимаю, что не имею права злиться из-за этого, но не хочу врать: я злюсь из-за того, что вы стали близки.
– У тебя действительно нет на это права. Мы будем близки настолько, насколько посчитаем нужным, и даже больше.
Черт знает, зачем я говорю это. Сейчас я так зла, что, окажись здесь Элфорд, залезла бы к нему на колени и поцеловала, чтобы бы доказать Оливеру свои слова.
– Ты сказала: «Мы переспали, если это можно так назвать».
– Да. – Я напрягаюсь всем телом, пытаясь прогнать оживающие картинки перед глазами. – Это длилось недолго.
– Черт, не думал, что я настолько ужасен.
– Нет. Меня начало тошнить, и мы остановились.
Потирая щеку, Олли кивает. Он выглядит слишком сосредоточенным, будто пытается заставить память работать и восстановить всю картину целиком.
– Можешь ответить честно? – голос Оливера звучит приглушенно. – Я тогда… Во время секса я сделал тебе больно?
– Это было… Не знаю, не так приятно, как я представляла. Но я слышала, что первый секс не бывает хорошим.
– Черт возьми, – стонет Олли, крепче сжимая руль. – Нет, Мик, это не так, я облажался. Чертовски сильно облажался! Уже не знаю, хорошо или плохо, что я не помню этого.
– А еще ты назвал меня «Констанс», – почти шепчу я, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы.
Олли ругается так отборно, что такое не пропустила бы ни одна цензура в мире. Ударив ладонью по рулю, он сворачивает на обочину. Тяжело дыша, он откидывается на спинку сиденья и накрывает ладонями лицо.
– Какой же я урод!
– Мы оба были слишком пьяны. Ты был разбит и чувствовал себя уязвимым, а я была ослеплена желанием быть с тобой. Нужно было молчать о своих чувствах, тогда ничего бы не произошло. Я ведь знала, что ты любишь другую, поэтому не понимаю, как проигнорировала сигнальные сирены в собственной голове. Я запустила этот механизм, Олли. Это произошло, мы не можем ничего изменить. Как я уже сказала, меня больше разбило то, что произошло на следующий день. Ты бросил меня, наплевав на годы дружбы. Будто я не стою даже того, чтобы попытаться спасти нас. Легче выбросить и забыть.
Оливер отводит ладони от лица, но не решается посмотреть на меня. Когда он поворачивает голову, я вижу в его глазах столько сожаления, что в горле появляется ком. Кажется, после произошедшего мы ни разу так открыто не смотрели друг на друга.
– Ты когда-нибудь сможешь простить меня, Мик?
– Я… – Раскрыв губы, пожимаю плечами. – Понятия не имею, как ответить на этот вопрос сейчас. Такого уровня драмы у нас еще не было. Клянусь, я бы очень хотела, чтобы все было как раньше, но не знаю, сколько времени потребуется на это нам обоим. Ты можешь представить, что мы сейчас идем в «Кесадилью», едим такос с двойной порцией сыра, смеемся и не чувствуем неловкости?
Усмехнувшись, Олли поджимает губы.
– Слабо представляю. Но я не могу потерять тебя, Микки, потерять нашу дружбу. Все вокруг против меня, но мне некого винить, кроме себя самого. – Прикусив губу, Оливер барабанит пальцами по колену. – Слушай, возможно, это ужасно прозвучит и ты меня пошлешь, но ты можешь поговорить с Джейком?
– О чем? Чтобы научил тебя не путать имена девушек в постели?
– Микки. – Щеки Олли краснеют, и он на мгновение прикрывает веки. – Мне не вернуться в группу, пока Джейк не даст парням отмашку. Мы всегда говорили, что личное будем разделять с творчеством, но не выходит. Да и дело уже не в группе, я не могу проводить время со своими друзьями. Можешь попросить его, чтобы хотя бы попробовал выслушать меня? Потому что на одну мою реплику он в ответ выливает тонну сарказма.
Как бы я ни злилась, я не могу отказать в этой просьбе Оливеру. По себе знаю, каково это, когда тебе не с кем поговорить, посмеяться и просто забыться. В одиночку сложно справляться с проблемами, а у Олли их не меньше, чем у меня. Мы натворили дел, а из-за этой ситуации страдает и наше окружение, группа. Это неправильно и токсично.
– Не думаю, что у меня есть влияние на Джейка, но я поговорю с ним.
– Спасибо, – выдыхает Олли. – Кстати, это правда? То, что он сказал тогда Пайпер? Вы жили по соседству и знакомы с детства?
– Да.
– Так значит, это ты, – усмехнувшись, Олли заводит двигатель.
– Что ты имеешь в виду?
– Север.
– Что? – пытаясь скрыть волнение в голосе, я ерзаю на сиденье.
– Когда мы думали над названием группы, Джейк предложил «Норд», нам сразу понравилось – первые буквы наших имен, подходило идеально. Позже он как-то обмолвился, что это удачное совпадение с буквами, потому что изначально концепция была другой. Он сказал, что его собственные мысли напоминают ему стрелку компаса – всегда сводятся к одному направлению – к девочке из прошлого, с которой он дружил и в которую был влюблен. Ты была его севером, Мик, и, судя по тому, что у меня разбит нос, ты до сих пор им остаешься.
Если бы я сейчас держала в руках самую дорогую и хрупкую вещь на планете, я бы точно уронила ее от изумления.
Какова вероятность, что у Джейка была другая девочка из прошлого, с которой он дружил? И был… влюблен?
Джейк Элфорд был в меня влюблен?
Я что, сплю?
До начала этого учебного года он вел себя по отношению ко мне как полная задница. Вечно поддевал и не упускал возможности бросить что-нибудь саркастично-глупое в шутку.
И наш разговор вчера. Я была уверена, что если у этого парня и зародилось что-то в той черной дыре в груди, которую он называет сердцем, то это произошло совсем недавно. Мы повзрослели, хорошо проводим время вместе, шутим, предаемся ностальгии, разыгрываем партию сарказма, и именно поэтому я начала привлекать его не только как друг, но и как девушка. Но если он был влюблен в меня в детстве, а позже повел себя как самый настоящий кретин, то это другое.
Я злюсь, но при этом какая-то извращенная часть меня испытывает радость. Дурацкую, нелепую, девчачью радость, которой хочется поделиться с подругами и глупо хихикать.
Мне не нравится, что, даже находясь на расстоянии, Джейк Элфорд проворачивает это с моим организмом. Не с сердцем. Сердце бешено стучит, но это от злости и негодования. Другие варианты я не рассматриваю.
***
Когда я захожу в дом Элфордов, Джейка еще нет. Долорес угощает меня сэндвичами и домашним лимонадом и рассказывает о том, что они с Сэмом до сих пор не помирились.
– Тебе будет удобно рисовать постер здесь? – заботливо уточняет Долли, указывая на стол в гостиной.
– Конечно.
Мы раскатываем свернутый в рулон белый лист и кладем на его углы книги, чтобы постер не закручивался. Я достаю из рюкзака карандаши и ластик, а Долли приносит распечатанный мини-постер фильма для срисовывания.
– Можешь делать все, чтобы было удобнее рисовать. Забирайся на стол с ногами, если нужно.
– Спасибо, Долли – благодарю я, убирая карандаши в нагрудный карман джинсового комбинезона.
Собрав волосы в пучок, завязываю на голове бандану как ободок, чтобы выбившиеся пряди не лезли в глаза, и, упершись коленом в стул, склоняюсь над рисунком. Долли садится напротив и, потягивая диетическую колу, расспрашивает меня о школе. Я намечаю контуры тела тетушки Мэйм и оставляю сбоку место для названия фильма.
– Как обстоят дела с парнями? – интересуется Долли, подперев подбородок рукой.
– Никак, – без раздумий отвечаю я, чувствуя, как горят щеки.
Долорес вскидывает бровь.
– Совсем никак? Выпускной класс, а ты такая красавица. Ни за что не поверю, что у тебя нет поклонников.
– Да будь я хоть Меган Фокс, мою внешность задвинули бы на второй план. Для большинства в школе я в первую очередь ярлык, карикатура. Латиноамериканка из трейлер-парка, да к тому же подрабатываю в клининге. Клише на клише. Никому не интересно узнать, какой я человек. – Усмехнувшись, пожимаю плечами. – Возможно, если бы я сменила школу, то могла бы начать все заново, а может, и нет. Меня все это не обижает, по крайней мере, уже. Им не удастся убедить меня в том, что я некрасивая или жалкая просто потому, что живу в трейлер-парке.
– Милая, – с сочувствием выдыхает Долли, прижав ладонь к груди.
И тут я вспоминаю, с кем разговариваю. У Долли есть дар – она умеет расположить к себе любого (кроме родственников Сэма), и благодаря этому у меня всегда создается впечатление, что я говорю со своей подругой. Но в первую очередь она дружит с моей мамой, которой может все передать.
– Только не говорите маме о том, что я сказала. После сюрприза на мой день рождения она, конечно, в курсе, что у меня в школе все идет не так гладко, но… Не хочу, чтобы она переживала лишний раз.
– Обещаю, это останется между нами. Слово скаута.
– Вы были скаутом?
– О да, и у меня была куча значков за заслуги, – с улыбкой вспоминает она. – Но потом мальчики начали интересовать меня намного больше, чем кемпинг и продажа печенья, и я все бросила. Отец тогда жутко взбесился.
– Вы были с ним близки до того… До того, как появился Джейк?
– Очень. Я была глупым подростком, а отец отказался от меня и лишил наследства, будто меня волновали деньги, а не тот факт, что меня перестали считать за родную дочь. И я злюсь на него каждый божий день. Но знаешь, я благодарна ему за жизненный урок. Если уж родной отец способен отказаться от тебя, то что говорить о муже? Поэтому я не до конца доверяю мужчинам, боюсь полюбить в полную силу, и этот барьер – нечто вроде моральной подушки безопасности в том случае, если мне вновь разобьют сердце. Это не значит, что я не люблю Сэма, просто сдерживаю себя, потому что каждое утро какая-то часть меня шепчет в голове: возможно, сегодня именно тот день, когда он откажется от тебя. Единственный мужчина, которого я люблю в полную силу – мой сын.
– Вы не рассказывали об этих страхах Сэму?
– Он знает и пытается переубедить меня. Какое-то время мы ходили к семейному психологу, но, как видишь, я все еще не готова надеть кольцо на палец.
Ладно, взрослая жизнь намного сложнее, чем подростковые проблемы. Не уверена, что хочу становиться взрослой. Может, лучше наслаждаться поездкой на скейте, страдать под грустные песни и злиться из-за того, что нужного вкуса «Лаки Чармс» нет на полке супермаркета?
– Так значит, с мальчиками совсем глухо? – меняет тему Долли. – Но не переживай на этот счет, Микки, в университете оторвешься.
Разговор с Долорес дарит мне легкость, она располагает к себе. Мне бы хотелось поделиться с ней тем, что произошло, но при этом жутко неловко вдаваться в подробности как минимум из-за того, что в этой истории огромную роль играет ее сын.
– Можно спросить кое-что? – выдыхаю я, рисуя линию подола платья тетушки Мэйм. – У меня есть подруга, и она несколько лет влюблена в одного парня. Он добрый, светлый и замечательный, хорошо к ней относится, в отличие от большинства. Но на горизонте у нее появился еще один, и он моментами ведет себя как полный придурок, но у моей подруги… В общем, у нее от него летучие мыши в животе.
– Это когда в животе щекотно, все сводит, и при этом становится горячо?
