И в свою очередь пытался дать нечто подобное и сестре – быть ей не только братом, но и где-то немного отцом. Должно быть, потому и считал, что прежде надо было устроить счастье Глаши, а потом уже думать о себе. Но теперь речь шла об ее здоровье, и надо было сначала вернуть прежнюю Глафиру, ну а потом опять говорить о ее счастье.
– Миша.
Воронецкий вынырнул из своих размышлений и посмотрел на сестру. Она несколько ожила за время дороги. Прежней не стала, да и взгляд леденел, когда брат вновь пытался узнать, что с ней произошло, и Михаил пока оставил эту тему. И Глашенька опять немного оживилась. А сейчас она показалась ему взволнованной.
Воронецкий накрыл руку сестрицы ладонью и спросил с улыбкой:
– Что, душа моя?
– Мишенька, прошу тебя, давай назовемся супругами. И фамилию возьмем иную.
Михаил опешил. Он с минуту смотрел на сестру, и она повторила:
– Прошу тебя.
– Но это же дурно, Глаша, мы единокровные…
– Так я ведь не в церковь тебя прошу пойти, Мишенька, – ответила она. – Никто здесь не знает, кто мы на самом деле.
– Но зачем?! – воскликнул Воронецкий, однако заставил себя успокоиться и заговорил мягко, словно уговаривая малое дитя: – Глашенька, мы похожи. К тому же всякое бывает, можем ведь встретить и кого-то знакомого. Какие разговоры пойдут тогда в нашем уезде, даже представить страшно. Нас же ни в один приличный дом не примут, а о супружестве…
Он замолчал, потому что сестра смотрела на него с нескрываемым раздражением, будто это не она, а ее брат говорил глупости.
– Миша, мы похожи, но не близнецы, – парировала Глаша. – Достаточно сказать тому, кто заметит эту схожесть, что мы приходимся родней друг другу, но дальние, однако родовые черты схожи. Тут не о чем говорить.
– Но если знакомые…
– Для знакомых мы те, кто мы есть.
– А если тебе встретится тот, кто придется по душе?! – вновь воскликнул Миша. – Что если и он полюбит тебя? Но он ведь будет считать, что ты замужем. И за кем?! За… – Воронецкий кашлянул и понизил голос, – за родным братом. Это же какой-то кошмар!
– Стало быть, он будет счастлив узнать потом, что я свободна, – отмахнулась Глафира Алексеевна. – И даже если тебе кто-то придется по душе, всё будет то же самое. Для знакомых мы брат и сестра Воронецкие. В гостинице же пусть будем какими-нибудь Сорокиными. Ты, быть может, учитель гимназии, а я твоя супруга. И в Петербург приехали издалека, ну, к примеру, Тамбова.
– И что бы в Петербурге понадобилось учителю гимназии из Тамбова? – проворчал Михаил.
– Ну хотя бы нового места. Решили перебраться в столицу, только и всего. Быть может, это мой каприз. А может быть, и чье-то предложение. Прошу тебя, – она вновь сжала брату руку, – я не хочу, чтобы мы назывались своими именами.
Воронецкий прищурился:
– Ты чего-то опасаешься? Или кого-то?
Взгляд Глашеньки уже знакомо стал колючим, и она ответила вопросом на вопрос:
– А отчего бы вам, Михаил Алексеевич, ни откликнуться на просьбу своей сестры? Вы ведь вроде любите ее, как говорите, не так ли? Так почему бы просто ни сделать той невинной малости, о какой она просит вас?
– Даже так? – приподнял брови Воронецкий. – На вы, да еще в третьем лице? – После вновь прищурился и тихо хмыкнул: – Хорошо, сестрица, я сделаю, как ты просишь, хоть не понимаю и не желаю этого. Однако же ты ответишь мне любезностью на любезность. Я и без того выписываю вокруг тебя всяческие коленца, попляши и ты под мою дудочку.
– Чего ты хочешь? – сухо спросила Глаша.
– Я хочу, чтобы ты поговорила с доктором, которого я найду, – ответил Михаил. – Ты сильно переменилась. Я хочу, чтобы тебя осмотрел врач. И если что-то сдерживает тебя, возможно, с ним тебе будет легче разговориться и наконец вернуться в свое прежнее состояние.
Воронецкая на миг поджала губы. Было видно, что с ее языка готова сорваться новая дерзость, и брат напомнил:
– Мы называемся супругами, ты соглашаешься на визиты к доктору. Я же в свою очередь перестаю терзать тебя расспросами, пока ни будешь сама к ним готова.
–Будь по-твоему, – все-таки согласилась девушка. – Я готова посетить доктора. – Она чуть помолчала и выпалила: – Я не сумасшедшая!
– Но тебя что-то угнетает, и это очевидно, – парировал Михаил.
– Стало быть, ты исполнишь, о чем я прошу, – уже утвердительно произнесла она, и Воронецкий кивнул:
– Исполню. А ты подготовь объяснение причины столь возмутительному «супружеству», если эта история всплывет наружу.
Они немного помолчали, и первой вновь заговорила Глаша.
– Так как мы назовемся?
– Если уж менять фамилию, то вовсе уйдем от птичьей, – чуть ворчливо ответил брат. – Будем Светлины какие-нибудь. Я – Максим Аркадьевич, а ты…
– Софья Павловна, – опередила его сестрица.
– Давно придумала? – усмехнулся Михаил. Она кивнула, и Воронецкий, вновь усмехнувшись, покачал головой. – Ну, стало быть, Соня.
– Стало быть, – ответила Глаша и впервые улыбнулась знакомой задорной улыбкой. – Люблю тебя, братец.
– И я тебя, сестрица, – снова проворчал Михаил.
Возможно, в просьбе сестры и имелся некий смысл. Он ведь и сам готов был увезти ее именно потому, что подозревал наличие того, кто был причастен к ее исчезновению. Даже Полянского заподозрил. Впрочем, он и сейчас не пришел к окончательному выводу в отношении случайного знакомого.
Куда они едут, Воронецкий от прислуги не скрывал, в этом и смысла не было, потому что отправились в Петербург брат и сестра на собственном экипаже, которым правил их кучер. Еще и Афанасию Капитонычу Михаил написал, что отбывает на некоторое время в столицу. Наверное, надо было ехать на дилижансе или поезде и не называть конечной цели путешествия…
Хотя компаньону Воронецкий доверял. Да и гостиницу, куда они направлялись, похвалил когда-то именно Афанасий Капитонович. «Старым фениксом», который располагался на Александринской площади, владел его знакомец – купец Иванов. Не близкий, но отзывался о нем компаньон Михаила хорошо. Он и сам останавливался в «Фениксе», когда наезжал в Петербург. Туда же направлялись и Воронецкие,
Столицы ни брат, ни сестра, ни тем более их кучер не знали. Потому сейчас на козлах рядом с Петром сидел юркий отрок, который согласился показать дорогу за некоторое вознаграждение. И после того разговора, который произошел только что между родственниками, Михаил радовался, что решил ехать в закрытом экипаже, иначе бы их подслушали. Хотя, наверное, в ином случае Глаша завела бы эту беседу еще в дороге, а не держала выдумку в себе до последнего.
В эту минуту карета остановилась, после качнулась, затем второй раз, но уже в другую сторону. Похоже, сначала на землю спрыгнул паренек, затем слез кучер. Это догадка тут же подтвердилась, потому что Петр открыл дверцу и сообщил:
– Добрались, барин.
Михаил первым выбрался из кареты, после подал руку сестре, и когда она вышла, сам уместил ее ладонь на сгибе своего локтя.
– Отнеси багаж в гостиницу, – велел Воронецкий, – оставь там и уезжай в поместье.
Петр заметно удивился.
– Так вам же карета будет нужна, – ответил он. – Если думаете, что города не знаю, так я пройдусь, запомню улицы. Чего на наемных деньги тратить?
– Наемные мне дешевле обойдутся, чем содержание лошади и тебя вместе с ней, – ответил Михаил. – Вернешься через месяц за нами. Думаю, за это время управимся.
– А если раньше управитесь?
– На поезде вернемся, – отмахнулся Воронецкий. Он полез во внутренний карман и достал кошелек, после вынул из него несколько ассигнаций и протянул кучеру: – Вот, держи, голубчик. Это тебе на обратную дорогу, что останется, будет на дорогу до Петербурга через месяц. Не прогуляй, смотри.
– Как можно, Михаил Алексеевич, – возмутился кучер, но блеск в его глазах, появившийся при виде денег, заметно померк. Петр расстроился.
– Смотри мне! – потряс пальцем Воронецкий, и кучер, прежде истово ударив себя в грудь, после перекрестился:
– Вот вам крест, барин, не подведу.
– Я тебе верю, – кивнул Михаил. – А теперь бери багаж и неси в гостиницу, только вот что… – он чуть помолчал и продолжил, – не называй нашей фамилии. Барин и всё, понял?
– Понял, барин, – кивнул Петр.
Однако ничего нести ему не пришлось, потому что из дверей гостиницы выскочил лакей. Он поклонился и взялся за один из саквояжей. Петр сгрузил ему остальные вещи, затем поклонился Воронецким и забрался на козлы.
– Счастливо оставаться, барин! – воскликнул он.
– Скатертью дорога, голубчик, – махнул ему Михаил, и они с Глашенькой направились следом за лакеем. За оставшимся вещами уже спешил следующий.
Вскоре «супруги Светлины» поднимались за служащим гостиницы в снятый ими номер. Пришлось сэкономить, чтобы не нарушить выдуманную историю про частного учителя с супругой, хотя по средствам им были комнаты и получше.
– Внизу у нас ресторан, – говорил им служащий. – Там кухня на любой вкус. Хотите французская, хотите русская. Господа артисты и прочая богема любят зайти сюда закусить. Театр-то вон он, рядышком совсем. Если захотите сходить, очень рекомендую. Слышно там хорошо даже на галерке, и представления разные.
– Благодарим, – ответил Миша, но вышло несколько сухо. Ему всё еще было не по себе от того, что назвал женой родную сестру. Служащий, кажется, этого не заметил, потому что продолжал рассказывать, что находится рядом со «Старым фениксом».
А вот Глаша не расстраивалась, она даже с интересом слушала их проводника и кивала, запоминая всё, что он говорил. Девушка с явным интересом рассматривала обстановку холла, увешанного картинами, лестницу, а после и коридор, пол которого был застелен ковром, скрывшего звук шагов. И пока служащий открывал дверь, младшая Воронецкая подошла к картине, висевшей на стене.
– Г.. голубушка, – едва не позвав сестру ее настоящим именем, произнес Михаил, – Соня, не отходи.
– Конечно, Максимушка, – отозвалась она и улыбнулась.
Вышло у нее это столь естественно, будто Миша всегда носил именно это имя, и он ощутил новый виток раздражения.
– Прошу, – произнес служащий. Он первым вошел в номер и повел рукой: – В вашем распоряжении две комнаты. К сожалению, ванной комнаты у вас нет, но есть умывальный столик и отхожее место, простите. Воду приносят утром и вечером, а также по вашему требованию. Кроме того, – в улыбке его вдруг появилась толика превосходства, – освещение электрическое. Если вы пожелаете, то при гостинице есть парикмахерская, также имеется прачечная. Горничная является утром, чтобы забрать грязное платье и белье. Получите вы обратно всё чистое и выглаженное на утро следующего дня. Про ресторан я уже имел честь вам доложить, там вы сможете позавтракать, пообедать и отужинать. Но если пожелаете, то еду вам доставят в номер. К сожалению, для вашего номера это входит в отдельную стоимость.
– Постельное белье? – строго спросил Михаил.
– Меняем еженедельно, – тут же отозвался служащий. – Если понадобится раньше, то…
– Отдельная плата, – догадавшись, усмехнулся Воронецкий.
– Истинно так, милостивый государь, – с достоинством ответил мужчина.
– Наш багаж?
– Уже поднимают, не извольте беспокоиться, – заверил его служащий.
Вскоре Воронецкие остались в одиночестве и с багажом, который и вправду принесли, едва служащий договорил.
– Кажется, обслуживание недурственное, – произнес себе под нос Михаил и обернулся к сестре, но не обнаружил ее там, где она была минуту назад.
Нашлась Глашенька у окна. Михаил приблизился и посмотрел туда же, куда глядела сестра. Из-за махины Александринского театра был приметен парк, посреди которого возвышался памятник.
– Я хочу туда прогуляться и посмотреть, – сказала Глаша. – Ужас, как всё любопытно. Сходим, Мишенька?
Она посмотрела на брата, и тот спросил с ответной улыбкой:
– Неужто не устала с дороги?
– Сидеть устала, пройтись хочется. Идем, дружочек.
Она взяла брата за руку и потянула к двери, тот позволил сдвинуть себя с места, но всё же заметил:
– Недурно бы нашу одежду достать, а там и прогуляться.
– Вернемся и достанем, и горничную позовем, чтобы забрала и погладила. А сейчас ноги разомнем, осмотримся, а там и в ресторан. Что скажешь, Мишенька?
– Бог с тобой, душа моя, идем, – окончательно согласился Воронецкий, и они покинули номер, а после и гостиницу.
Уже на улице, Глашенька сама взяла Мишу под руку, и они направились в сторону парка, где стоял памятник, который они приметили. И пока шли мимо театра, младшая Воронецкая не сводила с него взгляда.
– Ах, Мишенька, – шепнула она, пользуясь тем, что их не слышат, – какое всё большое и красивое. И теснота такая, дом на доме. Не то что у нас в поместье. Пруд, лес и поля… благодать. Душе покойно, а тут вон экипажи колесами грохочут, люди шумят.
– Это с непривычки, дорогая, – улыбнулся Михаил. – Скоро привыкнем.
– Ох, какой дом красивый! – чуть повысив голос, воскликнула девушка, едва они миновали театр.
На другой стороне от них стоял дом, напоминавший большой терем с резными наличниками, только был он каменный, в пять этажей.
– Чудесный дом, верно, Ми… милый? – воровато оглядевшись, поправилась Глашенька.
– Да, примечательный, – согласился Михаил, рассматривая здание, привлекшее внимание сестры. После огляделся и, заметив невысокого полноватого господина, стоявшего в явном ожидании кого-то, обратился к нему: – Милостивый государь, великодушно простите за назойливость.
Господин обернулся, и на губах его появилась вежливая улыбка. Он приподнял шляпу, здороваясь:
– Доброго дня, милостивый государь, чем могу быть полезен?
– Простите за любопытство, но что это за дом? – спросил Воронецкий. – Уж больно от других домов отличается.
Господин посмотрел в указанном направлении и хмыкнул:
– Как верно вы заметили, господин… – он выжидающе посмотрел на Михаила, и тот представился:
– Светлин Максим Аркадьевич. А это моя супруга, – он указал на Глашеньку, – Софья Павловна. А вы?
– Доктор Ковальчук, – с достоинством представился господин, – Федор Гаврилович, психотерапевт. Лечу души и сознание, и еще некоторые болезни. А сейчас жду своего доброго знакомца. Он как раз живет здесь, – он указал взглядом на резной дом. – Так вот, любезный Максим Аркадьевич, это доходный дом господина Басина. Знакомец мой от него в восторге, а я считаю, как вы верно отметили, это здание совершенно тут неуместно. Оно портит весь ансамбль господина Росси.
– Ну что же вы так несправедливы, Федор Гаврилович, – возмутилась Глашенька. – Дом совершенно чудесен. Я единого мнения с вашим знакомцем.
