Делаю несколько шагов вверх по склону, но в спину мне снова летит:
– Мяу!
Вот теперь я на все сто уверена, что это не глюк. Зову:
– Кис-кис-кис!
И котенок разражается отчаянным писком.
Вот делать мне больше нечего…
Возвращаюсь, скользя по промерзшей земле и тонкому слою снега, кляня на чем свет стоит зиму, дракона и саму себя за глупость. В нескольких шагах от кареты в неглубокой яме нахожу маленького испуганного дрожащего зверька.
Судя по размерам, у него глаза недавно открылись. Неужели какой-то гад из проезжавших по дороге выкинул такого малыша? Сердца у людей нет.
– Тебя-то как сюда занесло?
Котенок, разумеется, отвечает невразумительным «мяу». Ну да, я тебя прямо прекрасно поняла и сделала выводы.
Черный. Не буду его связывать с моим невероятным везением, но оставить его здесь ну никак не могу.
– Покормить тебя сейчас не получится, – зачем-то объясняю я зверьку. – Посиди тихо.
Засовываю дрожащего найденыша за пазуху, благо что не сильно грязный. Теперь у меня под плащом два беззащитных существа.
Скользя, срываясь пару раз и царапая ладони, выбираюсь на дорогу. Надо идти, и чем дальше я уйду от кареты, тем лучше.
И я иду. Ноги замерзают почти сразу же. Перчаток нет, но под плащом рукам тепло. А ноги?.. Остается надеяться на чудо.
И чудо появляется примерно через час ходьбы в виде бородатого мужика, выезжающего из леса на телеге, доверху заполненной дровами.
Надо сказать, удивились мы оба.
– Ты что, девка, делаешь посреди леса?
– Карета сломалась, – говорю я почти правду, а дальше нещадно лгу: – Другие вернулись в город на встречном дилижансе, а мне нужно дальше.
– И куда же тебе так надо, что ты об осторожности забыла? – Мужик хмурится.
– В Соргот, – машинально отвечаю я, вспомнив слова Лети.
– В Соргот? – обрадованно переспрашивает мужик. – Так тебе ж повезло, девка, я дрова как раз в Соргот везу.
Ой, почтовая карета же ехала в другое место. Но стоит ли за него цепляться? Пешком я точно не доберусь. И мне ведь все равно, куда ехать. Я везде чужая. А так, глядишь, легче будет от герцога скрыться.
– Садись. – Мужик спрыгивает на землю, чтобы помочь мне устроиться, и в этот момент Дэйрон подает голос.
– Ох, ты ж, Всеблагой, да ты еще и с ребенком? Ай-яй. Как же тебя угораздило оказаться среди леса?
Ответа от меня не требуется. Мужик уже рассуждает сам с собой. Он извлекает откуда-то тяжелый тулуп и укрывает меня всю.
Прислоняюсь спиной к бревнам и, несмотря на тряску и пробирающийся порой под плащ холод, умудряюсь задремать. Малыш в перевязи, так что безопасно.
Мне снится пожилая женщина, стоящая на краю дороги, и Лети, бегущая к ней. Во сне девушка гораздо моложе, ей лет пятнадцать, не больше.
Проснувшись из-за того, что телега подпрыгнула на очередном ухабе, я задумываюсь. Лети рассказывала, что у ее бабушки в Сорготе пекарня. И раз уж я туда еду, наверное, правильно будет, если я единственному человеку, которому Лети доверяла, сообщу о ее гибели.
Может, и пустит меня бабушка хотя бы переночевать?
С этой мыслью я снова задремываю. Просыпаюсь, когда мы уже едем по улицам то ли большой деревни, то ли небольшого городка.
– Тебе куда, девка? – спрашивает мужик, повернув голову ко мне.
– Пекарня мне нужна, – сообщаю я.
– Так была она у нас да закрылась недавно.
– Почему закрылась?
– Так померла хозяйка.
– Как померла? – растерянно спрашиваю я. – Двоюродная бабушка Фрида…
– Так ты Летиция, что ли? – оживляется мужик, снова обернувшись.
Глава 8
Вопрос загоняет меня в ступор. В голове пустота. Бьется только одна мысль: «К кому мне теперь проситься на ночлег, если денег у меня совсем нет?»
Открываю рот, чтобы возразить, что я не Лети, но мужик уже не слушает.
– Померла бабка твоя. Неделя уж прошла, – вздыхает он и, чувствуя, что я молчу, продолжает: – А я тебя сразу не признал, маленькая ты была, Лети, когда от нас уехала, а теперь вижу, что ты прям одно лицо с Фридой. Она ж когда-то тоже молодая была.
Вот это номер! И как мне теперь его переубедить, что я не Лети? А, главное, стоит ли?
Мы едем по узкой улочке, где двум телегам точно не разъехаться. Булыжная мостовая местами просела, образуя выбоины, заполненные замерзшей мутной водой. По обеим сторонам улицы стоят двухэтажные дома, первые этажи каменные, вторые – глиняные и на деревянном каркасе. У некоторых домов пристроены навесы, под которыми складируют дрова и всякую хозяйственную утварь.
– Фрида с месяц, как спину себе застудила, – продолжает рассказывать мужик. – А к лекарям не пошла. Потом слегла, да уже и не встала.
Получается, Лети спешила за защитой, даже не зная, что никого у нее уже не осталось? А теперь и она сама… Сглатываю колючий комок, который подступает к горлу.
– А что… с пекарней? – спрашиваю я, пытаясь поймать мысль, которая назойливой мухой крутится в голове.
– Да что с ней будет? Закрыта, конечно. А жаль: уж очень я любил сдобные булочки Фриды… – мечтательно говорит мужичок.
Я чуть не прыскаю от того, как двусмысленно это звучит.
Фу такой быть. Просто бабка, просто булочки. Но, наверное, очень вкусные.
В животе урчит, и этот звук отдается неприятным спазмом, напоминающим, что я все же очень давно не ела. Словно в ответ на этот звук, слышится тихое «мяу» от котенка, а Дэйрон начинает возиться. Наверняка уже тоже и есть хочет, да и перепеленать его не мешало бы.
Ох…
– Тпру! – мужик дергает поводья, и телега останавливается. – Ну вот мы и приехали.
Мы оказываемся у двухэтажного здания с выступающим вторым этажом. На первом – дверь и два окна по обе стороны от нее. Над входом, похоже, раньше была вывеска, но все, что от нее сейчас осталось, – это кольца, на которых она держалась.
Стены покрыты пятнами плесени от постоянной сырости, окна мутные, давно не мытые, а медная ручка на деревянной, потемневшей от времени, дубовой двери вся покрыта зеленью. Как памятники в наших городах.
Я слезаю с телеги, не забыв захватить с собой сумку, а возница машет рукой куда-то дальше по улочке.
– Если что, я там, недалече. Спросишь дядю Михаса, покажут, – сообщает он. – И не стесняйся: одной с ребятенком-то… ох. Я-то уж знаю, дочь у меня… Эх…
Мужчина машет рукой и пускает лошадь дальше. А я остаюсь перед пекарней, не зная, что мне теперь делать. Может, и к лучшему, что Фриды нет больше? Наверное, для нее было бы ударом узнать, что Лети умерла…
А вот мне бы где-нибудь надо найти ночлег. Хотя бы, может, за работу какую-нибудь.
Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-то подходящего. Чуть дальше от пекарни находится маленькая бочарная мастерская, откуда доносятся характерный стук молотков и запах свежего дерева. Перед входом в мастерскую всегда стоят готовые бочки.
Напротив, судя по вывеске, живет сапожник. Рядом что-то, похожее на лавку старьевщика, а может, ломбард? Жаль, мне даже заложить сейчас нечего, кроме души. Но ее я точно никому не отдам.
По оживленной улице разносится аромат свежей стружки и чьего-то немного подгоревшего обеда. Опять я о еде… Да и Дэйрон начинает все настойчивее о себе напоминать. Приходится одной рукой чуть крепче его прижать к себе, чтобы не вылез из перевязи.
– Ох, Всеблагой! Да неужто! – Слышится возглас из окна соседнего дома.
Оконные створки распахиваются, несмотря на возможность выхолодить помещение, и оттуда высовывается круглое лицо женщины лет сорока.
– Летиция, ты, что ли? – как будто не веря своим глазам, говорит она. – А мы уж не надеялись! Погоди, сейчас я спущусь.
Ну вот… Снова… Попытаюсь ей объяснить, что я не Лети и мне нужна помощь. А там – как повезет.
Прохожие оглядываются на меня с интересом, наверное тут многие Фриду знали. Да и Лети, возможно, тоже. Кто-то даже останавливается, чтобы поглазеть.
Я подхожу ближе к ее дому, что оказывается весьма необдуманным действием. Женщина, похоже, полная воодушевления, вылетает из двери и чуть не сбивает меня с ног. Я только успеваю развернуться так, чтобы не пострадали малыш с котенком, но сумку из моих рук она умудряется выбить.
По мостовой разлетаются фляжка, краюшка хлеба и пара яблок – то немногое, что я схватила в карете. Успеваю уберечь только бумаги и машинально вглядываюсь в верхний лист. Это оказываются документы Лети. Просто с именем, без каких-либо других опознавательных знаков.
И тут я осознаю, что за мысль у меня крутилась в голове: я могу стать Летицией. И ведь никто не сможет ничего сказать, потому что, как я поняла, они не были близки с Фридой.
Это осознание кажется ведром ледяной воды, опрокинутым на меня. Это же шанс. И я буду полной дурой, если им не воспользуюсь.
– Лети! – Женщина помогает собрать все в сумку. – Не дождалась тебя Фрида, а ведь уж полгода, как все болтала о тебе. Надеялась…
– Муж… Не пускал, – говорю полуправду я, все еще пытаясь осознать то, что я собираюсь сделать. – И так еле сбежала.
Тут Дэйрон сдается и начинает громко плакать, выдавая свое присутствие.
– Ой, батюшки! – всплескивает руками женщина. – Да ты еще и с дитем! Нехорошо-то как! Давай скорее тогда в пекарню зайдем. А то не спешит нас весна радовать, не приходит.
Она достает из кармана ключи и поворачивает в замке, открывая передо мной ту самую дубовую дверь. Я мешкаю только секунду, собираюсь сделать шаг вперед, но тут происходит неожиданное.
Котенок, которого я подобрала несколько часов назад буквально слепышом, выскакивает из-за пазухи и неуклюже, но очень уверенно сам шествует в открытую дверь.
Глава 9
– Ну что ж ты стоишь? – Женщина поворачивается ко мне. – Проходи. Сейчас печь растоплю, а то дом за месяц выхолодился. Ребятенка, наверное, перепеленать надо. Первым делом воды тебе нагрею.
Незнакомка говорит и говорит, а я уже не вслушиваюсь в ее слова. Губы невольно растягиваются в улыбке.
Дом может и «выхолодился», но от слов этой чужой женщины становится тепло. Мир не без добрых людей. Может, и получится тут прижиться?
Захожу внутрь и первым делом тороплюсь закрыть за собой дверь, чтобы не выстудить дом еще больше. Тяжелая дубовая дверь поддается с протяжным скрипом.
В нос бьет застоявшийся запах – смесь плесени, муки и едва уловимого аромата корицы, который, кажется, въелся в стены. Свет проникает сквозь пыльные окна тусклыми лучами, выхватывая из полумрака очертания заброшенного помещения.
Все покрыто тонким слоем пыли. На полу отпечатки кошачьих лапок. Самого котенка нигде не видно.
Пробегаюсь взглядом по помещению.
Прямо напротив входа – прилавок из темного дерева, за ним – полки, разделенные бортиками. Сейчас они пусты, но наверняка совсем недавно на них были разложены буханки хлеба и те сладкие булочки, о которых сокрушался Михас.
В углу свалены в беспорядке большие корзины для хлеба.
Огромная каменная печь занимает едва ли не половину длинной стены. И чувствуется, что именно она сердце пекарни. Сейчас это сердце не бьется, но если разжечь огонь, то наверняка станет очень уютно. Ну и убраться, конечно, нужно.
На полу возле печи лежит небольшая кучка дров.
– На сегодня хватит, – заявляет женщина. – Ты не волнуйся, Лети, на заднем дворе, за пекарней, целая поленница. Завтра попрошу мужа и сына, чтобы натаскали побольше.
– Спасибо, госпожа…
– Брось, Лети, какая я тебе госпожа? Зови меня тетя Райта. Мы с твоей бабушкой как родные были. Мы ей помогали по хозяйству, как совсем одряхлела, а у нас дома на столе всегда был самый свежий хлеб, благодаря ей.
Дэйрон начинает плакать, и Райта ускоряется. Достает из шкафа большой нож и прежде всего ловко расщепляет одно из полешек на лучинки. Оттуда же из шкафа извлекает огниво и сухую солому.
Я качаю на руках малыша, а глазами ищу место, где его можно будет положить и переодеть. Из разбившейся кареты среди всего прочего прихватила пару тряпок. Но надолго этого не хватит. Нужно будет прямо сегодня устроить стирку. Вот только чем в этом мире стирают? Память Алтеи помалкивает. Ну еще бы. Едва ли эта барыня что-то делала своими руками.
Огонь понемногу разгорается, но помещение еще прогревать и прогревать.
– Ты погоди немного, – извиняющимся тоном произносит Райта. – Согревающих кристаллов тут, к сожалению, нет. У нас городок небогатый. Такие дорогие артефакты только в богатых домах. А нам, простым людям, и печей достаточно. Сейчас вернусь.
Она обходит печь и исчезает за дверью, которая ведет в сторону, противоположную входу.
А я подхожу поближе к печи, чтобы согреться.
Райта возвращается минут через пятнадцать с ведром воды и ставит его вплотную к печи.
– Вы следили за домом, да? – спрашиваю я очевидную вещь.
