Что, черт возьми, происходит?!
Чашка с остатками молока падает с лавки с громким стуком и катится по полу кареты, разливая оставшееся молоко.
Шебуршение за перегородкой прекращается, зато раздаются тихие шаги. Шаг… Еще шаг…
– А ты… кто? – звучит удивленный женский голос.
Глава 6
Из горла вырывается хриплый стон облегчения. Не полицейские. Не Ксаррен. Девушка. А когда поднимаю взгляд и вижу ее, с меня будто сваливается груз, который прижимал к этой лавке.
– Эй, у тебя все хорошо? – повторяет она, присаживаясь и обеспокоенно протягивая руку ко мне.
В сумраке кареты особо много не разобрать, но даже так видно, что ей не больше двадцати. Мне… То есть Алтее, похоже, ровесница. Плащ плотный, но из простой шерсти, без вычурности, из-под него выглядывает такое же простое платье, а пахнет… Дымом, домашним хлебом и тушеной картошкой.
Но это все лишь служит фоном для того, что бросается в глаза больше всего. На миловидном лице с вздернутым крупноватым носом и нахмуренными темными бровями красуется синяк на всю скулу. Он свежий, еще расползается, и вся его красота наверняка расцветет только завтра.
– Откуда ты тут? – Я не отвечаю ни на один из ее вопросов, задаю свой и немного отстраняюсь, чтобы показать, что не стоит меня трогать.
Она еще больше хмурится, поджимает губы, но, окинув меня взглядом и, похоже, заметив что-то во мне, решает ответить:
– Дядька Шнаур сжалился. – Девушка кивает в сторону возницы. – Я не знала… что тут еще кто-то будет.
– Я тоже, – отзываюсь я и поднимаюсь, проверяя Дэйрона.
Девушка охает и тут же прикрывает рот ладошкой, чтобы не разбудить малыша. Он сладко причмокивает губками и забавно морщится, а потом раздается очень характерный звук, за которым следует не менее характерный запах. Хорошо, что не успела перепеленать…
– Ох, ты, – выдыхает моя попутчица. – Похоже, тебе еще хуже, чем мне.
Я неопределенно веду плечом, но она и не ждет ответа. Вместо этого решительно стаскивает с себя плащ, закатывает рукава и придвигается ближе.
– Давай помогу. У меня младших братьев и сестер четверо было, так что опыт есть.
Замираю в нерешительности. С одной стороны, помощь не помешала бы: все-таки в тесной качающейся карете одной управляться непросто. С другой – доверять незнакомке…
Словно прочитав мои мысли, девушка мягко улыбается.
– Меня Лети зовут. И я тебя не выдам, не бойся. Сама, видишь ли… – Она осторожно касается своего синяка. – Тоже не от хорошей жизни здесь. Думала, вообще ноги не унесу.
Киваю, но не представляюсь, хотя, наверное, это не очень дружелюбно выглядит.
Я тоже думала, что уже все, не спасусь. Особенно после того, как мой, то есть Алтеи, муж так уверенно тыкал в меня своим мечом. И мне бы обвинять его во всех бедах, да только вот я не знаю, в чем правда. Хотела Алтея что-то сделать малышу или нет. Мне вообще, кажется, далеко не все ее воспоминания доступны.
Что же такого она натворила?
Лети деловито осматривает нарезанные мной куски ткани и кивает.
– Неплохо придумала. Только надо бы их согреть сначала.
Пока я раскутываю Дэйрона, она раскладывает импровизированные пеленки на сундуке рядом с артефактом обогрева. Малыш просыпается оттого, что его тормошат, начинает возиться и мешать, рискуя испачкаться.
И тут меня осеняет: воды-то нет. Ну не вином же его обмывать!
– Погоди, я захватила с собой фляжку, сейчас принесу, – подхватывает Лети, понимая причину моего озадаченного взгляда.
Дэйрон, словно поняв, что спокойствия ему не дадут, начинает вертеться и агукать. Ему шесть месяцев, так просто с ним уже не сладишь. Да и силой, похоже, пошел весь в отца, хоть и не унаследовал магии.
– Ишь какой шустрый, – ласково приговаривает Лети, передавая мне фляжку с водой. – Небось, уже и сидеть пытается?
Я натянуто улыбаюсь. Кармашек памяти Алтеи по поводу младенца оказывается практически пуст: она не заботилась о сыне, не кормила его, не наблюдала за его ростом, тем более не знала, что он умеет, а что – нет. Неужели Алтея правда могла…
– Давай я подержу, а ты его оботрешь, – предлагает она и уверенно берет Дэйрона. – Такой большой уже, скоро ползать начнет.
Малыш тянется к ее лицу, пытаясь схватить прядь выбившихся из-под платка волос. Лети ловко уворачивается, но не отстраняется: похоже, привычна к детским шалостям.
Я обтираю Дэйрона, стараясь промыть все складочки, чтобы еще раздражение не заработать. А малыш звонко посмеивается, когда я щекочу ему животик, и пытается поймать мои руки.
– Настоящий непоседа, – смеется Лети, крепче прижимая его, чтобы не вывернулся. – У моего младшего братишки такой же характер. Вечно в движении.
Она начинает напевать что-то тихое и мелодичное, и Дэйрон затихает, прислушиваясь к незнакомому голосу. Это дает мне возможность быстро закончить с обтиранием, а потом и пеленанием.
Удивительно… Вот вроде было уже почти два года назад, а голова все равно помнит. Руки Алтеи хоть и не приспособлены ни к чему, серьезнее, чем вышивка, с пеленанием все же справляются, несмотря на протесты Дэйрона.
Беру сверток на руки и прижимаю к себе. Малыш, почувствовав скованность пеленок и уютное тепло рук, быстро затихает, но почти до самого последнего мгновения бодрствования гулит и лопочет.
Лети помогает собрать использованные пеленки и убрать их подальше. Она присаживается на лавку рядом и, как я, откидывается на спинку.
– Спасибо, – устало произношу я. – Без тебя это было бы сложно.
– Пустяки, – отмахивается Лети. – Мы, беглянки, должны держаться вместе, тем более с таким маленьким.
Карета мерно покачивается и поскрипывает, сумрачное пространство перед нами рассекают, как тонким скальпелем, лучи солнца, проникающие сквозь щели в досках.
После всех нервов и бессонной ночи тянет спать.
Мотаю головой, пытаясь прогнать сонливость, но выходит плохо. Мы едем. Время идет. По тому, как меняют свое направление лучи солнца, можно примерно понять, сколько прошло времени.
– Далеко направляешься? – решается нарушить молчание Лети.
– В Бравален, – отвечаю я после секундного колебания, припоминая, что сказал возница. – А ты?
– На повороте на Соргот слезу. А там до него недалеко пешком.
Мы снова погружаемся в молчание. Кажется, Лети все же засыпает и просыпается, когда солнце уже находится ближе к зениту. И снова она не выдерживает молчания.
– Он опять напился и избил меня. Только в этот раз я поняла, что дальше терпеть – только разве в могилу сведет, – с жуткой, пробирающей до костей тоской произносит девушка. – Я давно думала сбежать, да некуда было. А тут бабка двоюродная весточку прислала. Досмотреть ее надо бы. Да лавку ее.
– Что за лавка? – спрашиваю я, чтобы, во-первых, поддержать разговор, а главное, чтобы Лети не начала расспрашивать меня о том, что со мной случилось.
– О! – восклицает Лети. – У нее самая настоящая пекарня, и даже больше, чем пекарня. Она известна на всю округу. Даже из соседних поселков приезжают по праздникам, чтобы купить ее булочки и пирожные.
Лети говорит об этом с гордостью. Но тут же сникает.
– Ну, по крайней мере, раньше было так. А сейчас бабушка Фрида стала совсем немощная. И ей нужна помощница. Вот я и подумала: с одной стороны, мне некуда деваться, а с другой – место надежнее не найти. Она ведь мне не родная бабушка, а двоюродная, и мой муж не знает, где она живет. Значит, и не найдет меня.
Дорога пошла не очень. И Лети замолкает из опасения прикусить язык. То ли наледь, то ли разбитая грязь замерзла ухабами. Свертки, коробки, другие посылки подпрыгивают на кочках. Трясет.
– Долго не решалась, ведь муж-то по-хорошему отпускать и не собирался, – продолжает Лети. Похоже, ей надо было кому-то выговориться, понять, что ее никто не винит. – А тут… – Она впервые всхлипывает, отворачивается. – Еле поднялась. Он-то уже спал. А я краюшку хлеба, фляжку с водой, документы в сумку – и бежать. Знала, что дядька Шнаур сегодня на почтовой карете.
Она замолкает и ждет моей реакции.
Что мне ей сказать? Что она молодец, что вовремя сбежала? Так я даже не знаю, как здесь относятся к сбежавшим женам. Что, если их ждет слишком жестокое наказание?
Я когда-то не нашла в себе смелости сбежать. Подруге жаловалась. Так меня выставили и сына забрали. Я билась, долго отстаивала свое право воспитывать сына в разных судах, а потом… Потом он перешел к другого рода действиям…
Внезапно карету подбрасывает. Лети вскрикивает и подскакивает, цепляясь за стенку, а Дэйрон просыпается.
Снаружи раздается громкий треск, испуганное ржание. Карету снова дергает – теперь уже сильнее. Коробки и тюки натягивают веревки до предела.
– Н-но! Стоять! – доносится крик возницы.
Лети бросается к двери.
– Надо выпрыгивать! Кони понесли!
Грохот копыт и коробок в карете заглушают ее слова. Нас швыряет из стороны в сторону. Я прижимаю сына к себе, стараясь защитить своим телом. Один из тюков срывается с привязи и летит прямо на нас. Лети пытается увернуться, но тут карета кренится набок.
В щели между досками вижу, как мелькают деревья: мы несемся прямо к лесу. Дэйрон надрывается от плача.
Удар, хруст дерева. Нас подбрасывает в воздух, и на мгновение возникает чувство невесомости. А потом все переворачивается.
Инстинктивно группируюсь. Еще удар. Карета кувыркается, как игрушечная. Сквозь грохот и треск слышу, как лопаются веревки и вещи летят во все стороны.
Наконец, все замирает. В ушах звенит. Дэйрон все еще плачет – значит, жив. Осторожно шевелюсь. Вроде цела, только ушибы и царапины.
– Лети? – зову я хрипло.
Тишина. Через выбитую дверь падает солнечный свет. В его луче кружится пыль и… поблескивает что-то красное. Сердце сжимается. Осторожно поворачиваю голову.
Лети лежит, неестественно вывернувшись. Из-под ее волос расползается темное пятно. Глаза широко открыты и неподвижны.
Меня начинает трясти. Прижимаю к себе Дэйрона крепче, и он затихает, словно чувствуя мой страх.
Вдох-выдох. Я жива. Ребенок жив. А значит, это не самое худшее, что могло произойти, ведь так?
Голова отказывается соображать, эмоции как будто блокируются. Действую чисто механически, нахожу место, где можно временно безопасно положить малыша. Хватаю первую попавшуюся сумку с какими-то бумажками, складываю туда всю еду, которая оказалась в доступе сейчас, и фляжку с водой, валяющуюся на матрасе между тюками.
На автомате складываю раскиданные коробки одну на другую так, чтобы можно было выбраться через дверь кареты, и высовываюсь наружу.
– Помогите! – выдавливаю я из себя нечто, больше похожее на стон.
Карета лежит у подножия склона. Одно колесо все еще крутится в воздухе. В процессе полета мы явно ударились о несколько деревьев.
Кони унеслись, а возницы нет. Вокруг лишь заснеженный лес с черными стволами лиственных деревьев, перемежающихся с разлапистыми елями.
Вылезаю, цепляясь дрожащими пальцами за стенки кареты, и сажусь на край, свесив ноги. Ну что… Перевернулся не грузовик с удачей, а мы. И что дальше?
В голове выстраивается, увы, не новый план, а трехэтажное строение из витиеватых ругательств. И среди всей этой тишины и разрухи внезапно раздается жалобное:
– Мяу!
Глава 7
«Глюк», – равнодушно думаю я.
Пустая дорога, по обеим сторонам стеной стоит лес. Никаких признаков человеческого жилья. Какие уж тут «мяу»?
Сбрасываю сумку на землю и осторожно по шатающимся коробкам спускаюсь обратно внутрь кареты за сыном. Сейчас только упасть не хватало и ногу подвернуть.
Беру Дэйрона и морщусь от боли в левой кисти. Только сейчас обращаю внимание на опухший безымянный палец. Кольцо. Я его и не замечала прежде, а сейчас, пока мы кувыркались в карете, видимо, чем-то придавило или зацепило.
С трудом стаскиваю украшение с пострадавшего пальца. Пару мгновений верчу его в руках. Очевидно, что оно безумно дорогое. И в той ситуации, в которой я оказалась, наверное, разумнее всего было бы его продать. Но разум сейчас не самая сильная моя сторона. Страха больше, чем расчета.
Память Алтеи подсказывает мне, что такую вещь продать и остаться незамеченной будет сложно. А значит, мне лучше избавиться от кольца. Замахиваюсь, чтобы зашвырнуть его вглубь кареты, но неожиданно приходит в голову другая идея. Если не придираться и не знать в лицо меня или Лети, то по приметам мы с ней очень даже похожи. Волосы длинные и черные, возраст примерно одинаковый.
Если Ксаррена вызовут на опознание, то, разумеется, вся легенда рухнет. Но вдруг он не удостоит чести погибшую жену. Баба с воза – дракону легче.
Пробираюсь вглубь кареты и надеваю кольцо на палец Лети.
– Прости, что не смогла тебе помочь, – шепчу я, снова вглядываясь в черты лица погибшей девушки и убеждаясь, что мы даже больше похожи, чем мне показалось в начале. – И прощай. Мне надо идти.
В последний момент мне в голову приходит разумная мысль, и одну из доступных тряпиц я перевязываю через себя, приспосабливая так, чтобы в нее можно было аккуратно уложить малыша. У меня когда-то была специальная такая штука, сшитая даже на заказ. Своего сына так носила.
Это немного снимает нагрузку со спины, а еще освобождает руки, что удобно, когда дома надо убрать-постирать-приготовить. Вот теперь и тут пригодилось.
Снова взобраться по ненадежной пирамиде с ребенком гораздо сложнее, но я справляюсь.
Спрыгиваю вниз на землю. И тоже удачно: не упала, ничего не сломала. Не все так плохо. Дэйрон ведет себя на удивление спокойно, как будто понимает, что маме и без того тяжело.
Хмыкаю, сообразив, что я уже всерьез называю себя мамой ребенка, которого не рожала. Впрочем, почему не рожала? Для тела Алтеи это ее ребенок, хоть и не очень любимый.
Но теперь я могу все исправить и дать ребенку настоящее тепло и настоящую любовь.
И в моем сердце что-то откликается. Меня затапливает всепоглощающая нежность. Это помогает мне немного прийти в себя.
О погибшей Лети я теперь думаю без ужаса, но с печалью. Очень жаль хорошую девушку, но так уж бывает в жизни. Говорят, что от судьбы не уйти…
Помочь я ей не могу, а вот о сыне надо позаботиться. Сидеть и ждать, когда проедет какая-нибудь карета, – не вариант. Замерзнем. Надо идти.
