– Ну ты же видела. Ее когти. Уши. Тень. Чем больше плясунья оборачивается зверем, тем больше след, который зверь на ней оставляет. В конце концов они полностью теряются в нем. Навеки остаются запертыми в шкуре животных.
– Откуда ты все это знаешь, если закатные плясуны редко встречаются? Сам же говорил, что никогда их не видел.
– А помнишь, я предлагал тебе попробовать почитать? Солдат вооружается в кузнице, мадемуазель Лашанс. А императрица – в библиотеке.
Диор закатила глаза.
– Правильная книга стоит сотни клинков.
– Отлично сказано, моя юная ученица.
Я искоса взглянул на нее. Упряма. Импульсивна. Чересчур мягкосердечна, черт возьми, для ее же блага.
– Кстати о советах, к которым ты не прислушиваешься… Я не мог не заметить, что сегодня ты рисковала своей тощей задницей, выскочив на лед, хотя я просил тебя не делать этого.
– У тебя очень хорошее зрение для человека твоего возраста.
– Я серьезно, Диор. Я понимаю, тебе хочется проявить себя, но ты…
– Габи, я не боюсь этих ублюдков. – Она повернулась, чтобы встретиться со мной взглядом, в котором горел огонь. – И я не наивное дитя с пальцем во рту, обделавшее себе штанишки. За семнадцать лет, проведенных в этой дыре под названием мир, я научилась о себе заботиться.
– Как семнадцать? Я думал, тебе шестнадцать…
– Пять недель назад у меня был день святого.
– Какого черта ты мне не сказала?
– В то время я сидела внутри лошади.
– А-а. Ну что ж. – Я пожал плечами. – С днем святого, мадемуазель Лашанс.
– Спасибо, шевалье, – усмехнулась она, улыбаясь мне сквозь копну волос.
Я похлопал себя по карманам, но они оказались пустыми.
– А подарка у меня нет. Хотя какого черта, если ты станешь Спасительницей Королевства…
Голос у меня зазвучал тише, а затем и вовсе затих. Выпрямившись, я вгляделся в ночь, и все мое тело напряглось. Диор набрала воздуха, чтобы задать вопрос, но я поднял руку, и она мудро придержала язык. Быстро протрезвев, я выхватил Пьющую Пепел из ножен и направил ее в темноту.
«Я видела во сне… ц-ц-цветы. Красные розы и серебристые ландыши. Ты, случайно, не помнишь фиалки, Габриэль? Вроде они были с-с-с-синие?»
– Просыпайся, Пью, – прошептал я. – К нам нагрянули гости.
«А мы их звали?»
– Боюсь, что нет.
«Оооо, восхи-хи-хи-хи-тительно».
Хотя Диор и не поняла, что меня встревожило, она собралась, затушила сигариллу и вытащила из рукава кинжал из сребростали. Я кивнул в сторону леса, прижав палец к губам, и, низко пригнувшись, мы вдвоем начали красться во тьме.
Диор была тиха, как пустой гроб, – этому умению она научилась, когда работала карманницей в Лашааме. Я и сам не уступал, обладая слишком большим опытом, чтобы спотыкаться после единственной бутылки водки. Вдвоем мы двигались словно призраки, пробирающиеся сквозь тьму, на звук, который я слышал. Вой ветра приглушил его, но все же он был безошибочно узнаваем.
Медленные, шаркающие шаги.
Мы пробирались меж кривыми мертвыми деревьями, и вокруг нас сверкали ореолы грибков, как ледяные скульптуры. Теперь я отчетливо слышал шаги, да и Диор тоже – я понял это, увидев, как девушка сжала свой клинок. И, двинувшись на запад, мимо гнилых дубов, вязов и ясеней, мимо трупов королей, которые правили этим лесочком в более светлые времена, мы, наконец, нашли источник звука.
– Порченый, – выдохнул я.
На этот раз только один. Я стоял на небольшой поляне, окутанный падающим снегом, и не знал, остался ли он после атаки Дивоков или это просто бродяга, блуждающий по лесу в одиночку. Но в любом случае нам не нужны были лишние хлопоты.
Когда его убили, ему, наверное, исполнилось лет двадцать пять. Гладкие волосы прилипли к коже, испещренной паутиной темных вен. Он был обнажен, как новорожденный в первый день своего святого, правая рука отрублена по локоть – вероятно, при жизни он был солдатом. В рядах грязнокровок такие попадались часто: молодые люди, раненные на поле боя, обескровленные холоднокровками, с которыми они сражались, и, если им не везло, попадавшие потом в ад на земле.
Мы шли с подветренной стороны, бок о бок, в безопасности. Диор бросила на меня полный надежды взгляд, указывая на себя и делая колющее движение. Но я вряд ли позволил бы Граалю Сан-Мишона хладнокровно вступить в схватку всего после двух недель тренировок с мечом. Даже если бы он был безруким, беззубым и прикованным к железному столбу с нарисованной на заднице мишенью.
Я покачал головой. Нет.
Диор недоверчиво подняла палец. Он же только один!
Я нахмурился еще сильнее – хмуриться я умел: три года тренировался, когда был командующим легионами императора Александра III, не говоря уж о том, что десять лет был отцом.
Нет, юная леди.
Диор нахмурилась в ответ. Ты мне не папа?, старикан.
Я видел в ее глазах остроту, отточенную на краю сточной канавы и камнях глухих переулков. То, что она мне сказала, было правдой – она полжизни заботилась о себе сама, пока я не налетел на нее. И я задумался: для чего, черт возьми, я ее тренировал, если не для этого?
Я глубоко вдохнул и потом долго выдыхал. И, наконец, подбросил Пьющую Пепел в воздух. Диор со свирепой усмешкой поймала клинок, восхищенно разглядывая узор на рукояти. Пробуя его на вес, она прикрыла глаза, прислушиваясь к серебряной песне, зазвучавшей в ее голове. Я знал, что она в надежных руках: в конце концов, Пью и Диор вместе покончили с Дантоном Воссом, и теперь между ними существует связь, глубокая, как океан.
Холоднокровка все еще принюхивался, стоя к нам спиной, его грязные волосы развевались на ветру. Обогнув поляну, я проверил колесцовый пистолет, размял шею. Бросив быстрый взгляд на Диор и убедившись, что моя юная ученица готова к бою, я вышел, желая отвлечь ее противника. Дальнейшее длилось, наверное, три-четыре секунды.
Но, по правде говоря, это изменило всю нашу жизнь.
– Эй ты, зловонный гоблин!
Когда я закричал, порченый развернулся быстро, как зимний вихрь. Диор уже была готова ударить его в бок, высоко подняв Пьющую Пепел. Но когда порыв ветра отбросил волосы со впалых щек чудовища, мой живот превратился в комок маслянистого льда.
Его лицо было лицом давно умершего существа. Бледное, сгнившее, истощенное. Но на лбу, напротив ввалившихся глаз, я увидел отпечаток большого пальца, испачканного свежей кровью.
И когда он взглянул на Диор, устремляясь к ней сквозь ночь, его губы растянулись в кривой усмешке.
– Вот ты где.
Пьющая Пепел обрушилась на него, как рука Господа. Порченый даже не пытался защититься, мертвая плоть разошлась, точно вода, под натиском девушки – быстрым ударом северного ветра из арсенала, который я ей показывал. И развалился на две части, дымящихся и обожженных. Диор резко остановилась на окровавленном снегу, почти не веря своим глазам и уставившись на меч в своих руках. И, взглянув на меня, торжествующе улыбнулась, пискнув так громко, как только осмелилась:
– Благая чертова Дева-Матерь, ты ВИДЕЛ ЭТО?
Девушка пританцовывала на месте, вертя в руке Пью, и наклонилась, чтобы посмотреть на разрубленный труп.
– Хрен тебе, чтоб тебе подавиться каждым дюймом моей красивой задницы, ты, уродливый м…
– Семеро мучеников, – прошипел я.
Диор прервала празднование своей победы и взглянула на меня.
– А?
Сердце у меня ушло в пятки, а кишки подкатили к горлу. Я знал, что мы ступим в логово волков, как только покинем пределы Сан-Мишона, но какая-то глупая часть меня надеялась, что волки не смогут выследить нас так быстро. Взглянув на окружавшие нас заросли, а затем снова в удивленные глаза Диор, я судорожно вздохнул и заговорил с яростью и страхом человека, который держал судьбу всего мира в своих трясущихся руках.
– Шило… черт…
Я сердито всмотрелся в темноту.
– Мне…
Я уставился на труп.
– В рыло!
XII. Ничто не вечно
– Нам нужно уходить, – прорычал я.
– Так уходи, что за…
Диор завопила, когда я начал тащить ее вниз по склону, подальше от грязнокровки, которого она зарубила.
– Нам нужно уходить сейчас же.
– Габи, я его прикончила, чего ты блеешь, как овца на привязи?
Но я не стал реагировать на ее слова, а с грохотом распахнул дверь рыбацкой лачуги.
– Подъем!
Селин, извиваясь, выпрямилась, Лаклан вскочил на ноги, схватившись за свой острый клинок. Дети реагировали по-разному: кто-то от страха заплакал, кто-то тер заспанные глаза. Но я увидел, что после своего небольшого выступления вернулась Исла и, бросив один взгляд на мое лицо, начала поднимать младших. Сбитая с толку, но, по-видимому, не потерявшая прагматичности Феба уже собирала в охапку вещи.
– Габи? – крикнул Лаклан. – Все в порядке?
– Нет, – отрезал я, собирая снаряжение и рюкзак. – Шевелите задницами, солдаты!
– Габи, что, черт возьми, на тебя нашло? – настойчиво требовала ответа Диор с порога.
– Они видели нас. Видели тебя.
– Они? Кто такие эти чертовы они?
– Плохие новос-с-сти, Габриэль? – спросила Селин.
Но я не обратил внимания на сестру, схватил снаряжение и потащил наших юных подопечных под снег и воющий ветер. Наши сосья спали, Пони зафыркала от отвращения, когда я забросил ей на спину седло и повернулся к Диор, протянув ей руку.
– Прыгай сюда. Сейчас же.
Девушка подчинилась, несмотря на растущее раздражение, взобралась на свою кобылку и огрызнулась:
– Это был всего лишь один порченый, Габриэль! И я его убила! Один шаркающий мешок с безмозглой…
– Не безмозглой, – выплюнул я. – Настолько разложившиеся мертвецы не могут думать самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы разговаривать. У него в голове был кто-то еще, Диор.
Она замолчала и тяжело сглотнула.
– Кто-то, кто говорил за него.
– Вос-с-с-с, – прошипела Селин, вглядываясь в темноту вокруг.
Я кивнул.
– Железносерды могут воздействовать на умы порченых. Могут направлять их на поле боя силой мысли. Но их древние не ограничиваются лишь тем, что командуют нежитью более низкого ранга. Они умеют ездить на них, Диор. Проникать к ним в разум. Так же легко и просто, как ты ездишь верхом на этой чертовой кобыле.
– Зачем им… – Феба нахмурилась.
– Для разведки, – ответил я. – Воссы не бросаются слепо навстречу опасности, а просто посылают кого-нибудь разведать обстановку. «Никто так не боится смерти, как твари, живущие вечно».
– Да, – пробормотал Лаклан, не сводя глаз с Диор. – Особенно если у кого-то из нас к сапогам прилип пепел красавчика Фабьена.
Диор встретилась со мной взглядом, и страх наконец взял верх над гневом.
– Это… он?
– Я, черт возьми, не собираюсь это выяснять. Но нам нужно двигаться. Они близко.
Феба нахмурилась.
– Близко? Если эти Воссы могут ездить на гнилушках по всей империи…
– Не по империи, бес-с-совка, – сказала Селин. – Даже с-с-самый крепкий орешек из Железносердов может проехать на марионетке всего с-с-сорок, может, пятьдесят миль.
– Сорок миль, – выдохнула Исла, оглядываясь через плечо.
– О Боже… – Лаклан встал рядом со мной, забыв о нашей ссоре, и прошептал так, чтобы дети не услышали: – Может, нам лучше вернуться в Авелин? Укрыться? Там, по крайней мере, хоть стены целы.
– Нам нельзя забывать о Дивоках. И здесь нет никаких нас, Лаки.
Мой бывший ученик встретился со мной взглядом, и его зрачки превратились в темные точки размером с острие ножа.
