– А, во-вторых, пусть посмотрит на меня, понаблюдает. Притереться надо. Сейчас многие так делают. Прежде, чем к алтарю идти, живут вместе привыкают друг к другу, чувства проверяют и всё такое. Это практический подход.
– Сразу и не получится. Сначала нужно будет тебя перевести обратно, а на это с месячишко уйдёт, не меньше. Будете письма писать друг дружке, чувства проверять. А потом уже распишетесь. Ясно?
– Я православный, мне венчаться надо.
– Какой ты православный? Ты же комсомолец!
– Одно другому не мешает.
– Так, всё! По существу вопросы есть? Нет! Если что, я тебя лично кастрирую и сдам мусорам. Ещё и статью придумаю поинтереснее.
Вопросы, конечно, были, как не быть? Но сейчас я решил воздержаться. Вся эта история выглядела довольно потешно, казалась неправдоподобной, словно была вытянута со страниц старинных романов про папеньку самодура.
Кончилось всё тем, что Кофман позвонил Радько, а потом загрёб дочь и поехал обедать, а потом и в аэропорт. Правда, самолёт был вечерним, и Элла хотела побольше времени провести со мной, но отец и слушать ничего не захотел.
– Намилуетесь ещё, – заявил он. – Вся жизнь впереди. Ветры перемен уже задули. Просто подумайте и приготовьтесь их принять. Перемены…
Ещё он сказал, чтобы я был готов конкретно к тому, что в ближайшее время меня будут переводить из Верхотомска в столицу.
Должно быть, чувствовал, что я мог переубедить невесту переменить решение. Мне вся эта затея казалась довольно смешной, поскольку жениться, на самом деле, я не собирался. Но если девочке так хотелось поиграть во взрослую и раскрепощённую жизнь – почему бы и нет. Я был уверен, что долго она не выдержит и когда дойдёт дело до ведения хозяйства, взвоет и попросит меня свалить из своей жизни.
Мне же, разумеется, для достижения своих планов было удобнее перемещаться из Москвы. Но работа была нужна, связанная с бесконечными командировками. Впрочем, если честно, я полагал, что затея застопорится раньше, на этапе перевода в Москву, например. А Элле переводиться из Москвы в Верхотомск никто не даст.
– С детьми не торопись, дай ей диплом получить, – на прощанье бросил Кофман и вышел из квартиры.
А я отправился в постель досыпать, поскольку ночь выдалась довольно беспокойной. Впрочем, поспать мне не удалось. Только вытянулся и закрыл глаза, зазвонил телефон.
– Алло, – сказал я, подойдя к аппарату и сняв трубку.
– Саня, привет.
– Привет, – ответил я, соображая, кто это.
– Это Саня.
Точно, это был Храпов-младший.
– Привет. С праздником.
– Слушай, мне бы поговорить надо с тобой.
– Ну, давай, поговорим. Приходи в гости. Ты где в городе?
– В городе, в городе, – подтвердил он и замялся. – Домой… нет. Давай где-то во дворе, что ли.
– Чего так?
– Да… слушай… Вопрос у меня тут конкретный… Ну, про ту… блин… штуку, которую я тебе отдал. Помнишь?
– Помну, конечно, а что с ней, со штукой этой…
– Да… блин… ну, там проблема одна… появилась.
– Какая?
– Слушай… по телефону не хочу. Можешь из дома выйти? Я бы во двор к тебе подгрёб. Ты же в центре, да? Рядом с площадью Пушкина?
– Ну, да… Так давай прямо у памятника тогда.
– У памятника?
Он снова замялся…
– Не… на виду у всех?
– Что за конспирация такая? Ну хочешь, приходи во двор ко мне. Потом домой поднимемся.
Он помолчал немного и переспросил:
– А?
– Блин, ты не один что ли?
– Ну, ладно, давай тогда домой приду…
– Я уж лучше спущусь, встречу тебя. Через сколько будешь?
– Через пять минут.
– Ох, ёлки… Ладно. Сань…
– А?
– У тебя всё хорошо?
– Ну… да, – неуверенно ответил он и тут же добавил с показным энтузиазмом. – Да, всё отлично у меня. Знаешь, давай лучше у «Орбиты» тогда. Это ж тут рядом. Я на лавочке сидеть буду.
Не дожидаясь моего ответа, он повесил трубку.
Дело было явно нечисто. Я быстро оделся и вышел на улицу. «Орбита» – здоровенная, следящая за телевизионным спутником антенна, находилась рядом, в сквере между моим домом и набережной. Там обычно гуляло много людей, но были и укромные места, спрятанные от глаз островками елей и кустов.
На всякий случай я пошёл не напрямую, а сначала прошёл так, чтобы оставаться незамеченным и глянуть на место встречи издалека. Саня сидел на лавке один и поблизости никого не было. Я подождал, покрутился, посмотрел… Нет, всё было чисто.
Не заметив ничего подозрительного, я, наконец, подошёл и сел рядом.
– Здорово, – сказал я и протянул руку.
– Привет, – тускло и безрадостно ответил он. – Извини…
– За что? – нахмурился я.
– Слушай… так вышло, я не хотел говорить, но…
– Чего говорить-то, ты не волнуйся, скажи как есть.
– Да про пистолет этот злосчастный…
Я услышал, как за нашей спиной остановилась машина, и хлопнули дверки. Можно было бы встать, метнуться, убежать, но оставлять испуганного пацана одного я не хотел.
– Да не парься ты, разрулим сейчас, – кивнул я и хлопнул его по плечу.
– Прости, правда…
Я обернулся. От машины к нам быстро шли три человека. Явно урки. В том, что это синие сомнений не было никаких.
– Ну чё, бакланчик, – недобро сказал один из них, вальяжно подойдя поближе. – Волыну вернуть придётся, еслив чё.
Двое других обошли скамейку и расположились так, чтобы отрезать дорогу к отступлению.
– Сейчас поедем, где ты там её прикопал, и заберём. Ты понял меня, фраерок?
Он сплюнул мне под ноги, сверкнув тусклым железным зубом.
4. В центре внимания
Я спокойно оглядел эту троицу бродячих шелудивых человекообразных псов. Как говорится, сложно, но можно. Противостоять было можно. Они выглядели грозно – жилистые, злые, тёртые, но слишком уж уверенные в своём превосходстве и не ожидающие подвоха. Так и хотелось сбить с них спесь.
– По-человечьи теперь скажи, – кивнул я тому, кто, собственно, «речь держал». – Если ты человек, конечно.
– Чё-ё-ё? – вытянул он шею и скривил рожу, прямо подставляясь под удар, так что мне едва хватило выдержки, чтобы не вмазать ему с разворота.
– Чей будешь, – улыбнулся я, – чего хочешь, кто уполномочил? Ты кто такой, Чингачгук? Простые же вопросы и законные.
– Э, слышь, в натуре, – обнажил клыки другой упырь. – Ты помело придержи, в натуре.
– Гавкают, гавкают, – вздохнул я, – толком и не говорят ничего. Саня, это что за шалопаи ко мне на встречу напросились?
– Ты чушок, волына где? – высказался и третий боец.
– Волынка – это народный шотландский музыкальный духовой язычковый инструмент. Кто слышал звук волынки, вовек не забудет.
– Ты чё расчирикался, петушок? – снова вступил в словесную игру первый. – Тебя спрашивают, где пушка, в натуре?
– Некрасиво выражаешься, недостойно, будто свинья хрюкает, – покачал я головой. – За слова ведь отвечать надо, или ты языку своему не хозяин? Значит ты фраерок дешёвый, а может, сам петушок, а?
Я подмигнул и, иллюстрируя своё предположение, похлопал ладонью по верхней части кулака. Разумеется, чувачок дёрнулся, повёлся, вспылил и, невзирая на хвалёную склонность синей братии к психологическим манипуляциям, пропустил, ментальный, так сказать, удар. Он размахнулся и попытался оказать на меня физическое воздействие.
Кулак его полетел мне в лицо, да только долететь не смог. Это было до смешного просто. Блок и короткий, крепкий, как орешник, удар в незащищённое, как у ёжика брюхо. Тыдыч! Он согнулся, глаза его выпучились, рот раскрылся. Открывает щука рот, да не слышно, что поёт.
– Отдохни, – усмехнулся я и раскрытой ладонью шарахнул его по жбану. Он упал, правда тут же попытался вскочить, но я, как неразумного щенка, прижал его к земле, поставив сверху ногу.
– Вы кто такие? – нахмурился я. – Спрашиваю последний раз. Саня, что это за дебилы, которые двух слов связать не могут?
– Они от отца, – неохотно пояснил Храпов-младший. – Пришли за пистолетом, а его нет. Батя им сказал, где тот был. Ну, я и признался, что отдал его. А они вцепились мне в глотку… Прости, короче…
– Да ладно, не вопрос, – я повернулся к бандосам. – Теперь понятно. Пистолет, значит, хотите забрать? А схера ли?
Они, разумеется, не стояли столбами, взирая, как я попираю их вождя, словно император Карл Четвёртый, разделавший войско язычников. Они подались вперёд, обнажая стальные жала клинков и собственных зубов. Да и предводитель, быстро оправившись, сумел сбросить гнёт моей ноги и вернулся в строй.
Ясно, что после произошедшего, о продолжении беседы в дружеском ключе не могло быть и речи.
– Короче, бандерлоги, вы Зуба знаете?
Они надвигались, как зомби. Сане даже пришлось вскочить со своей лавочки – уж больно сурово они выглядели.
– Алё, снимите трубку, я до вас дозвониться пытаюсь. Вы Зуба знаете?
– Сучара! – прошипел поверженный недавно язычник. – Я тебе кишку выпущу, на кулак намотаю и вырву из твоей вонючей утробы.
– Пушки у меня нет. Спрашивайте у Зуба, она, сто процентов, у него. Зуб даю. А ты за языком в другой раз приглядывай, а то может статься сам без кишок останешься.
– Чё ты плетёшь, сучара, какой Зуб, в натуре?
– Вы от Храпа вообще-то? Или от Голода? Если да, с ним и решайте. Зуб – это кореш его, он на кичман через этого Зуба и улетел.
– Ты, шнырь, я твоего Зуба знать не знаю, тебе дуру дали? Всё-на, в натуре, тащи её сюда. Доска тебе, ты чё, не всасываешь? На куски тебя порежу, шкуру спущу, пету…
Он запнулся на плохом слове и произносить его не стал. Больше не рискнул. Ясно, что унижение своё он мне не простит, но и на рожон лишний раз не полезет.
– Да ты не понимаешь, что просишь, – покачал головой я. – Ты этот ствол не захочешь, поверь. Он в ментовке. Пацаны, без обид. Нет ствола. Забудьте.
– Ты чё гонишь! Бесогон, в натуре. Чё ты мне тут луну крутишь? То у Зуба он, то в мусарне.
– Так Зуб сам и есть в мусарне, – пояснил я. – Спалился кентяра ваш.
– Да меня вообще не парит, где он. И я не прошу, попутал ты. Даю до завтра время. Чтоб рогульку вернул, или амбец тебе. Ты понял, чмо?
– Завтра? – удивлённо качнул я головой. – Ты что, не понимаешь, что я говорю? Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Нет ствола. И не будет. Точка.
– Мне без разницы, чё ты тут за фуфло толкаешь. Если пушки не будет…
Он оскалился и провёл тупой стороной лезвия себе по горлу.
– Я знаю, где ты живёшь, где батрачишь, всё про тебя знаю. И про бабу знаю, и про родаков, ты вкурил, в натуре? Тебя предупредили, сучара. Следующий раз будет последний.
Разговор плавно подходил к финалу. Вылив на меня ещё угроз и поколебав воздух, бригада «переговорщиков» плавно растворилась в воздухе.
– Они не отстанут, – помотал головой Храп-младший, когда троица скрылась из виду, сев в машину.
