– А где они всё-таки? – я покрутил головой, шею разминая. Ни Еремея, ни Лаврентия Сигизмундовича на станции не наблюдалось.
– Обедать пошли, – Метелька скорчил гримасу. – В ресторацию. А нам вот… сказал, чтоб пирогов взяли. Будешь?
– Буду, – я прислушался к себе и понял, что действительно буду, желательно, чтоб побольше и с мясом. – А не опоздают они с ресторацией?
– Нет, тут час стоит. Так что можем и прогуляться.
Не то, чтобы сильно хотелось, но делать всё одно было нечего. Пирогов мы прикупили у толстой одышливой тётки, которая заверила, что пироги найсвежайшие, а заодно уж налила домашнего компоту. И если не придираться, то получилось не хуже, чем в ресторации.
Есть мы устроились тут же, на лавочке, чтоб поезд из виду не выпускать. Метелька, хоть и храбрился, но явно опасался, что тот уедет, а мы вот останемся.
Жевали.
Глазели.
На поезда, что вытянулись по рельсам – помимо нашего стоял ещё один, столь же неказистый, хотя с вереницей блестящих свежей краской вагонов. На пухленькое, какое-то одновременно и пышненькое, и простоватенькое здание вокзала, украшенное огромными часами. На дворника, который придремал под этими часами, опираясь на метлу. На публику, что прогуливалась взад-вперёд по перрону.
Разные такие.
Дамы в нарядах и шляпках с пёрышками. Серьёзные господа. И тут же – молодчики в кожанках, что держатся своею компанией. Серьёзная особа с четырьмя разновозрастными детьми, ходившими за нею едва ли не строем. И парочка девиц со взбитыми в пену кудрями и одинаковых платьях, в крупный горох. Девицы походили на кукол. И яркая помада, из-за которой мне их губы казались чёрными, лишь усиливала сходство.
– Небось, телефонистки, – важно сказал Метелька. – Не учительки точно. Тем так красится неможно. Но и не из рабочих. Так что или телефонистки, или стенографистки.
– А те?
– Студенты, наверное. Ну или молодые… эти… которые по направлению. Мастера. Но не военные.
Военных на станции тоже было много, даже как-то чересчур.
– И не благородные, – продолжил Метелька.
– Почему?
– Без оружия. Вона, поглянь… на того от, в костюмчике…
Мужчина, на которого указал Метелька, стоял, опираясь на ограду, и курил. И на первый взгляд в фигуре его не было ничего-то приметного. Ну костюм. Ну дорогой, похоже…
Пистолет.
Он почти и не виден. И значит, что кобура, что пиджак шиты с учётом ношения этого вот пистолета.
– Это ещё дарники могут без оружия. Иные вовсе им брезгуют, мол, сила дана и этого хватит.
Господин докурил и бросил взгляд на часы. Перевёл на вокзальные. Поморщился.
К нему подбежал паренёк видом попроще. И тоже при оружии. Тут пиджак сидел кривовато, а потому пара пистолетов, что слева, что справа прорисовывались чётко.
– Кто-то важный едет, – сделал вывод Метелька. – Поглянь, сколько военных. Никогда столько не видел, чтоб сразу… и главное, унтеров почти столько же, сколько нижних.
Военные расхаживали по перрону перед вагоном первого класса. Два, четыре… дюжина. А ещё внутри будут. Конвой? Нет, скорее сопровождение.
Чьё?
Не важно. Главное, нам туда лезть не стоит. Я мысль озвучил, и Метелька согласился:
– А то… может, министр какой…
– Или государь?
– Скажешь тоже, – на меня поглядели снисходительно. – У государя собственный поезд есть. Чего ему в общем трястись-то? И у государыни. А у Великих князей – вагоны. Их бы тогда прицепили, а наши б отцепили, чтоб мы харями своими путешествие не портили.
К господину в костюме бодрым шагом приблизился человек в мундире. Вот… надо и с чинами разбираться местными, потому как профессор чего-то там рассказывал, но я усвоил лишь, что гражданские от военных отличаются. А вот чем и как – это мимо прошло.
– Может, конечно, князь императорской крови… – задумчиво произнёс Метелька.
– А это не то же самое, что великий?
– Не-а…
Военный что-то рассказывал гражданскому, а тот с каждым словом всё больше мрачнел и кривился.
Вот интересно, о чём речь. И не припомню я на станции отправления такого количества военных. Хотя… я там не сильно и приглядывался, если честно. Да и что в толпе разглядишь.
– Великий – это который ближняя родня государю, – Метелька щурился на солнышко и пирог жевал. – А вот который императорской крови[11] – тот родня, но дальняя. Им и деньгов меньше положено. Ну и дар родовой послабже. Они только в городах второго аль третьего рангу могут сидеть.
Интересно, хотя и не совсем понятно.
Но киваю.
И мучаюсь желанием выпустить тень, отправивши её к тому господину, который вытащил ещё одну сигаретку. А ведь явно нервничает. Вот то и дело окидывает перрон взглядом и на часы щурится, будто дождаться не может, когда же объявят об отбытии.
Или тут не объявляют?
Опять я этот момент упустил. Спросил у Метельки.
– В ресторации-то, небось, лакеи блюдут время, – сказал тот неуверенно. – А прочим на кой?
Действительно, на кой.
А к господину снова военные подошли, на сей раз двое. Один в мундире новеньком, с аксельбантами и шашкою, которую он рукой придерживал. Ну и сам-то на всех глядел сверху вниз, будто бы наличие этой вот шашки, а может, ордена на груди, что переливался сказочною драгоценностью, ставило его по-над всеми остальными. Второй вот виду простого и ему в присутствии этого, с орденом и шашкой, страсть до чего неуютно. Вот он и крутит головой то влево, то вправо, будто воротник шею натирает.
Рожа хмурая.
Шрамы опять же. И такие, нехорошие, особенно тот, который над бровью начинался и вниз шёл, глаз пересекая. Глаз, впрочем, уцелел и это можно было счесть везением.
Тип с медалью принялся что-то этакое выговаривать. Эмоционально, бурно. Одной рукой то усики подкручивает, то за эфес шашки хватается так, будто того и гляди вырвет её да и махнёт по-молодецки, разрубая того, второго, напополам.
Хотелось.
Я это издали видел.
И злость прямо распирала. Вон, аж холёное лицо краскою налилось. Только тот, в костюмчике, не испугался ни шашки, ни военного. Сигаретку вынул, дым выдохнул в сторону и сказал чего-то…
Может, всё-таки выпустить?
Или… а если среди этой братии охотник имеется? Кто бы там ни ехал, министр ли, князь ли крови или ещё какая птица не нашего полёту, людей она с собой собрала серьёзных. Так что и охотник найтись может. А оно мне надо? Рисковать из-за дурного любопытства.
Человек со шрамом, будто почуяв мои мысли, повернулся. И я поспешно поглядел на недожёванный пирог. Надо же, опытный. Взгляд почуял. И теперь пытается понять, кто ж смотрел.
Надо будет сказать Еремею…
Хотя дела и не наши, но… что-то вспомнилось мне то чёрное письмецо.
– Да это ж Лаврушин! – шёпотом и как-то сдавленно произнёс Метелька. – Я его сразу и не узнавши…
– Который?
– Ну, со шрамами.
– Не пялься, – сказал я и ткнул Метельку пальцами в бок, отвлекая. Тот ойкнул и на меня замахнулся… вот так лучше. Двое подростков, что лавку не поделят – это нормально.
– Кто такой этот Лаврушин?
– Ну ты… это ж сам! Ну Душитель свобод!
– Каких?
– Этих… во. Народных!
– И много надушил?
– Ну… я-то так точно не знаю, но вроде как много… он жандармами командовал, когда в Брест-Литовске погромы начались. А после там евреи сами громить пошли, в ответку. И восстание подняли[12]! Так он солдат вывел и стрелять велел. По всем. Не разбираючися.
Метелька замолчал, ожидая, что скажу.
А что сказать? Без понятия, что в таких случаях говорить надо.
– А как толпа побежала, то зачинщиков взял, и тех, что позвали евреев громить, и евреев тоже. Суд учинил. На месте и учинил. Ну и повесил тоже всех разом, на одной перекладине. Вот… его за это революционеры в первый раз приговорили.
– В первый – не в последний…
Взгляд в спину ослаб, но я не рискнул повернуться.
– Ага… потом ещё пять раз другие приговаривали. Ну, разные…
– А одного разве мало?
– Ну… так революционеры разные. И приговоры тоже. Его, почитай, все… евреи – за то, что в Брест-Литовске не стал адвокатов ждать и прочего, а сразу полевым. «Русская рать» – за то, что погромщиков приговорил с евреями вместе, а они русские вроде как. После ещё эсеры, эти вроде как за то, что типографию изничтожил. Хотя другие говорят, что лабр… лабор…
– Лабораторию?
– Ага, ту, где бонбы делали. Алхимическую… после он ещё был, когда в губернатора Херсона стреляли. А тот из Романовых, пусть и князь крови, но всё одно из них же ж. Собою закрыл, а после, раненый, догнал стрелка и на месте шею свернул.
Резкий дядя. Что-то прям пироги поперек глотки стали.
– Давай-ка лучше в вагон вернёмся, – предложил я. Но Метелька головой покачал.
– Не-а, Еремей тут велел быть. Ну, пока не понятно, пустят нас во второй класс… говорят, там скамьи бархатом обтянутые. И ещё чай носют. Правда, что ли?
– Без понятия.
– Вот и я думаю, что брешут. Откудова там чаю взяться? А хорошо бы… сидел бы я, от как барин, рученькой махну, и мне чай тащут, с баранками…
– А этому… Душителю…
– И ему тащут, – благожелательно разрешил Метелька.
– Нет, после покушения…
– А… ну так-то медаль вручили. И ещё земли вроде как… там денег. И в Московскую полицию отправили. Помогать, стало быть, с порядками. Он там целую сетку поднял, этих… как их… спропри… пропри… ну, которые типа деньги забирают, на революцию.
– Экспроприаторов?
– Во… умный ты, Савка. Понавыдумывали словесей. Бандит – он бандит и есть…
– Совершенно верно, – раздалось над головами. И Метелька подскочил, а вот я усидел на месте, хотя и не без труда. – Отрадно видеть подобное благоразумие в столь юном возрасте.
Над нами навис уже знакомый мне господин в хорошем костюме.
Пахло от него табаком.
– Д-доброго дня, – Метелька изобразил поклон и меня пихнул. Я тоже поднялся, раздумывая, что делать. С одной стороны вроде как законов мы не нарушали. Сидели вот. Жевали пироги. С другой… тут вам не там, тут, подозреваю, о соблюдении законности будут думать в последнюю очередь.
А любопытство наше можно по-разному истолковать.
– Доброго дня, юноши, доброго… а вы кто будете?
– Савелий, – представился я. – И Метелька… мы сироты. Из приюта. Опекуна ждём.
– И кто у вас опекун?
Глядит и щурится по-кошачьи. И главное, лицо такое, с мелкими чертами, которые и прорисованы словно наспех.
– Еремей Анисимович Волков, – рапортует Метелька, с первым испугом справившись. – Зауряд-прапорщик в отставке.
Взгляд чуть смягчается.
И всё равно не отходит чего-то.
