– Лучшего отдыха. Два дня рая.
– С пылесосом и шваброй?
– А промолчать не могла?
– Не-а, я так же отдыхаю, – улыбаюсь и смотрю ей вслед.
До самого обеда я занимаюсь привычными делами, но не могу сказать, что я успокоилась по поводу ребенка.
Учитывая, что хирургия находится в нашем здании, я постоянно обращаюсь к этому вопросу мысленно и в итоге в обеденный перерыв, поговорив с дочкой и мужем, поднимаюсь туда.
За время моей работы здесь в больнице я успела насмотреться разного. Не все случаи – результат злости людей, или же их наплевательского отношения к своим детям. Это часто случайности. Порой это временные слабости, которые вынуждают сделать некий шаг в сторону лучшего будущего для ребенка. Как, например, случай, что произошел несколько месяцев назад. Женщина оставила своего малыша, потому что захотела избавиться от алкогольной зависимости, и легла в клинику на лечение. Это временный отказ от опеки, так как она не имела возможности обратиться к кому-нибудь еще.
Ей придется через суд восстановить свои права на сына, но она сделала это ради него и самой себя.
Недавно она, насколько мне известно, восстановила эти права и забрала ребенка домой.
Но не каждый случай начинается и заканчивается так, как этот. Возможно, мое сердце слишком мягкое для подобной работы, и кто-то осуждает мою раскрытую душу, которой хочется обнять каждого брошенного малыша в этом мире, но я не уйду отсюда. Во всяком случае сама, ни за что.
Поднявшись по лестнице, не используя лифт, на случай если он экстренно понадобится врачам, я встречаю дежурную медсестру.
– Привет, Ань.
– Привет, а ты чего тут?
– Да я слышала о девочке, что ночью доставили, можно мне…
– Ой, Лилька, не упади только.
Она отодвигается от стола, за которым заполняла какие-то рабочие тетради и кивает идти за ней.
– Васильич сейчас на смене, говорит нормально все. Рисков нет, теперь только выздоровление физическое. А вот что там будет эмоционально, понятия не имеет никто из нас. Она через четыре-пять дней к вам пойдет.
– Ага, я слышала.
Мы останавливаемся возле палаты с прозрачной стеной, и я впиваюсь взглядом в единственную малышку, которая там лежит. Одна. В деревянной кроватке и подрагивает изредка.
– Господи… – вырывается из меня, и я слышу, как рядом вздыхает Аня.
Глава 3
На глаза наворачиваются слезы, когда я продолжаю стоять там за прозрачным стеклом.
Я пытаюсь представить ситуацию, при которой можно поднять руку на ребенка. Поднять так, что на лице остается синяк, что на теле багровые пятна… и меня начинает тошнить.
– Поверить не могу, что такое сделал человек, Ань. Что это сделала женщина, которая родила ребенка.
– Надеюсь, что ее посадят.
– Жаль, что она получит срок и будет дальше спокойно жить без хлопот, – говорю ей в ответ, затем поднимаю руки и вытираю щеки от влаги. – Не назовешь наказанием то, что она найдет кров и еду на какое-то время.
– Мы не властны над этим, Лиля. Хуже, если она будет дальше, извини меня, плодиться.
– В этом ты права. Я бы попросила Галю из акушерского отдела стерилизовать эту… – я проглатываю маты и собираюсь уйти, как вдруг малышка начинает дергаться сильней и в итоге всхлипы превращаются в громкий плач.
– Поэтому мы положили ее в отдельную палату, – она входит внутрь и поднимает девочку на руки.
Она настолько худенькая и крошечная для своих девяти месяцев, что ее легко можно спутать с полугодовалым ребенком. Внутри бушует ураган, а пальцы покалывает от желания успокоить ее.
Я смотрю на часы, которые висят в коридоре, и, дав себе не более десяти минут, вхожу в палату.
Как только я открываю дверь, меня окунает в океан боли этой маленькой девочки. Боли, которую она своим криком рассказывает. Доверительно кричит о том, как ей страшно, не понимая, почему с ней совершили это зло и так жестоко обидели.
– Дай ее мне… дай, – протягиваю руки, и Аня, обессилев за короткие полминуты тут же отдает ее.
– Нам с трудом удается ее успокоить, Лиль, хотя она проснулась в третий раз всего.
– Не удивительно, – шепчу ей и, прижав к своей груди малышку, пою медленное «ш-ш-ш», согревая и пытаясь подарить покой.
– У нее травма головы, поэтому ее не убаюкаешь, как обычно мы это делаем.
– Не нужно.
Маленькие ладони разлетаются в разные стороны, когда я снова прижимаю ее к себе, стараясь не травмировать.
Крик становится другим, значит, она уже переходит в стадию закатывания.
– Дай мне соску, Ань и пеленку.
– Сейчас.
Она быстро протягивает мне пеленку, которой я слегка стягиваю ее руки, чтобы она царапала себя в первую очередь. Укладываю слегка на свой локоть, но не как при кормлении бутылочкой и снова покачиваясь в разные стороны, соской касаюсь ее покрасневшего рта.
Я знаю, что она не голодна, но истерику нужно прекратить, а рефлексы никто не отменял.
Она кричит и одной рукой хватается за мою рабочую форму, а, поняв, что зацепилась крепко, уже не отпускает. Вторая ручка тоже не дергается больше, схватив ткань на моей спине.
Чмокая соску, она кричит. Затем делает это снова. И при очередном жевании начинает подвывать и как я говорю обычно «рассказывать», а значит, мне пора ей ответить.
У моей дочери, случались такие истерики, как у любого ребенка, хотя причины для них разные, остановить ее можно и таким способом, каким пользуюсь я, если позволяет ситуация.
Она до сих пор не открыла глаз и даже не видела меня. Поэтому, когда она снова произносит что-то вроде «Уай-а-а-а…», я начинаю.
– Да, мое солнышко. Я знаю… Знаю. Слышу тебя.
Она, всхлипывая, прекращает крик, поглотив соску, и открывает глаза.
Будто серый мрамор – цвет. Формы перевернутой капельки. Она посмотрела на меня, все еще красная от непрекращаемого плача. Я знала, что она снова начнет истерику, которую будет остановить уже проще. Но это мгновение, она смотрела на меня. Разглядывала буквально три, от силы четыре секунды.
Восхитительная, маленькая и такая удивительная.
– Здравствуй, – сказала я ей, и она, икнув, начала плакать снова.
В итоге я провела там не десять минут, а полчаса. Но вернувшись, меня старшая не ругала, так как сейчас в нашем отделении пятеро детей, так как на прошлой неделе другие шестеро детей отправились в детские дома. За ними так никто и не пришел. На самом деле чаще всего так и получается.
Только новорожденные и дети до года востребованы у бездетных пар или родителей, кто готов дарить свою любовь приемным деткам. Более старшие уже сложнее попадают в семьи. Что говорить о школьниках?
Войдя в палату, на меня посмотрели пять пар глаз в возрасте от трех до шести лет и, обрадовавшись, бросились навстречу.
София Николаевна – наша старшая, возражала моим действиям. Всегда.
Нам запрещено проявлять мягкость. К малышам часто подходить, чтобы они учились у жестокого мира успокаиваться сами. Чтобы запоминали, что если ты ничей, то им и останешься, а мы тут просто рабочий персонал.
Я пыталась быть такой первое время.
Но сидеть и слушать, как ребенок плачет до момента, пока не устанет и не уснет, я не смогла долго.
– И? – тут же прилетел вопрос, когда я вернулась в сестринскую от детей.
– Что и?
– Она будет еще одной, кого ты будешь лелеять, пока сидишь тут на смене?
– Вы видели эту девочку, София Николаевна?
– Нет. Я не ходила в хирургию. Слов было достаточно и твоего лица, когда ты вернулась оттуда утром.
– Значит, вы знаете ответ. Если ее соберутся удочерить, в чем я не сомневаюсь, она не должна быть беспокойной и плохо спящим ребенком.
– Лилия, ты не первый год слышишь от меня одно и то же…
– Ты не можешь помочь каждому, – говорю с ней вслух.
– Именно. Почему эти слова до сих пор не вразумили тебя?
– Потому что я не могу иначе.
– Надо, Лилия. Или мне отправить тебя в отпуск раньше времени?
– Не делайте этого. Разве не достаточно того, что она уже пережила?
– Ты медсестра. Ты не мать этой девочки и не родственница. Она твоя работа.
– Возможно, я бы хотела быть такой как вы. Выключать эмоции, придя на работу утром, но у меня не получается. А с другой стороны, кто-то же должен иметь сердце в нашем отделении.
– Ох, господи, что за женщина, – встает со вздохом.
Я знаю, что она недовольна. Но я так же знаю, что она со мной кое в чем все же согласна. И пусть сердцем нашего отделения буду именно я. Никто, полагаю, не против этого.
– Ну, возможно, еще Вика. Хотя она сопротивляется.
Вернувшись домой, я была словно разбитой.
Гриша еще не приехал, а дочь смотрела мультики и играла в телефоне.
– Привет, дитя гаджетов, – склонившись над диваном и тем местом, где она полулежала, я целую ее в макушку.
– Привет, ма. Как дела?
– В общем-то… неплохо. Как прошла практика?
– Цветы поливали и делали фотки всем классом. Показуха.
– С каких пор ты против фото?
– Не тех фото, где я выливаю воду на цветы.
Рассмеявшись, я ухожу в комнату. Переодеваюсь и принимаю душ, так как на работе не стала этого делать и сразу поехала домой, заскочив в магазин у дома.
Дальше я готовлю ужин и зная, что муж вернется ближе к девяти, ложусь на кровать, взяв книгу.
На самом деле, читать мне не хочется. Но и занять себя чем-то другим не могу.
Откинувшись на подушку, я смотрю в потолок, и в таком состоянии меня находит Гриша.
Я не слышала, как он вошел, только когда матрас прогнулся и я почувствовала его, повернула голову.
– Я так понимаю, день был тяжелым? – он спрашивает тихим голосом, будто не хочет нарушать этот момент громкими звуками.
– Даже не представляешь насколько, родной, – отвечаю, ощутив, как глаза моментально начинают слезиться и, повернувшись набок, обнимаю его очень крепко.
Глава 4
Следующие несколько дней похожи на один смазанный фотоснимок. В больнице было поступление трех братьев погодок, возрастом от трех до пяти лет. Их изъяли у семьи, где-то на окраине. Мальчишки есть мальчишки, балуются, хулиганят, кричат. В отделении стало определенно громче и суматошней.
Разумеется, устаешь от подобных смен, что на свою семью и вовсе не остается сил, а ты их ищешь, опускаясь в недра души, находишь и черпаешь до остатка, а как иначе?
В пятницу и вовсе рушатся планы на отпуск. Мы уходим в него по одному человеку, но так как Лена сломала ногу, я остаюсь работать, пока она не выйдет. И в ту же пятницу к нам отправили малышку из хирургии, сделав крайний рентген и УЗИ, убедиться, что она в порядке.
– Ну, Лиль Санна, принимайте.
Медсестра из хирургии, держала на руках девочку, и мое нутро сжалось от вида все еще виднеющихся синяков на ее лице и плечиках.
– Как она?
– Ну… сама понимаешь, Лиль. Готовьтесь к плохому сну, порой отказу от еды. Еще и зубы режутся у ребенка.
– Еще бы, – я перевела на нее взгляд и улыбнулась. – Привет, солнышко.
