Когда мы приезжаем, Айшат выходит первой, оглядывается по сторонам, затем бросает в мою сторону короткое:
– Пошли.
Я с трудом поднимаюсь, но ноги слабые, голова кружится.
Она замечает это, но ничего не говорит, только закатывает глаза.
– Ну, ты, конечно, слабая…
Я молчу.
Я больше не знаю, что отвечать.
Когда мы входим в приёмное отделение, там холодно, пахнет лекарствами, и люди сидят, опустив головы. Я чувствую, как влажный пот стекает по спине, но я не уверена, от жара или от страха.
Ко мне подходит медсестра, осматривает, потом бросает на Айшат строгий взгляд.
– Почему сразу не привезли? Почему только сейчас?
– Да кто ж знал, – Айшат пожимает плечами. – Она молчала, а потом вдруг ей плохо стало.
Я закрываю глаза.
Она говорит так, будто я сама виновата. Будто я придумала всё это, чтобы доставить им неудобства.
– Вам нужно срочно к врачу, – говорит медсестра, беря меня под руку. – Сможете идти?
Я киваю, хотя ноги подкашиваются.
Медсестра ведёт меня дальше, а за спиной слышится раздражённый голос Айшат:
– Только давайте побыстрее, а то мне ещё домой ехать.
И в этот момент во мне что-то окончательно ломается.
***
Я сижу на жёсткой кушетке в кабинете врача, стиснув пальцы в замок. Руки ледяные, но лицо горит. Я опускаю взгляд, сосредотачиваюсь на узоре на кафельном полу, чтобы не смотреть на врача, чтобы не видеть её выражение лица, но всё равно чувствую напряжение в воздухе.
Она медлит.
Я понимаю, что это плохой знак.
– Вам давно было плохо? – наконец спрашивает она. Голос ровный, но в нём слышится недовольство.
– Утром… – мой голос слабый, чужой. – Ещё с утра болел живот.
Она молчит несколько секунд, затем поджимает губы.
– И только сейчас решили приехать?
Я сжимаюсь.
Это не я решила.
Я не знаю, что сказать.
Как объяснить, что я не могла сказать, что мне плохо? Что я до последнего боялась вызвать раздражение у тех, кто считает, что беременность – это не болезнь?
– Это первый раз? – врач смотрит на меня поверх очков, её взгляд пронзает насквозь.
Я опускаю голову, не знаю, стоит ли говорить правду.
Я помню, как несколько недель назад у меня уже были такие боли. Ненадолго, на пару часов, но я никому не сказала.
Если бы я тогда заговорила, что-то изменилось бы?
– Да, – тихо отвечаю я, не узнавая собственного голоса.
Врач вздыхает, снимает очки и смотрит на меня долгим, внимательным взглядом.
– Вам нужно срочно лечь в стационар. Мы вас госпитализируем.
Словно что-то внутри меня проваливается в пустоту.
Я понимаю, что должно было быть страшно, что нормальная реакция – это испуг, тревога, вопросы, но я просто сижу и смотрю перед собой.
Госпитализация.
Это значит…
Я крепче сжимаю пальцы на подоле платья.
– Это… обязательно? – спрашиваю я, и голос звучит так тихо, что я едва слышу себя.
Врач моргает, прищуривается.
– Вы серьёзно?
Я молчу.
Она откладывает ручку, скрещивает руки на груди.
– Вы понимаете, что у вас угроза? Вы уже теряете ребёнка. Вам нужно срочное лечение. Это даже не обсуждается.
Теряю ребёнка.
Эти слова больно ударяют в грудь.
Я медленно поднимаю на неё глаза.
– Можно спасти?
Она выдыхает, на секунду отводит взгляд, потом снова смотрит прямо в лицо.
– Мы сделаем всё возможное.
«Всё возможное» – значит, нет никаких гарантий.
Я киваю, хотя не чувствую ничего.
За дверью слышится голос Айшат.
– Ну что там? Долго ещё?
Врач раздражённо цокает языком.
– Это кто?
– Заловка…
Врач качает головой, что-то быстро записывает в карту, затем смотрит на меня в последний раз перед тем, как выйти.
– Сейчас оформим вас в палату. Готовьтесь.
Я киваю.
Но даже не двигаюсь.
Просто сижу.
Просто держусь за живот.
Просто пытаюсь не потерять контроль.
Потому что если я заплачу сейчас – мне уже не остановиться.
***
Меня привели в палату.
Я даже не помню, как оказалась здесь. Всё размыто. Голоса врачей, приглушённые шаги медсестёр, холодная капельница, воткнутая в вену.
– Всё будет хорошо, – говорит кто-то.
Но в этом голосе нет ни уверенности, ни сострадания.
Я не спрашиваю, что со мной.
Я уже знаю.
Больше не болит живот.
Больше нет ощущения тяжести, которая напоминала, что внутри меня растёт жизнь.
Теперь там пустота.
Я поворачиваю голову в сторону, смотрю на белые стены, будто за них можно спрятаться.
Но внутри всё горит.
Не от боли.
От осознания.
Я сама позволила этому случиться. Сама загнала себя в угол. Сама не защищала себя.
Молчала, когда свекровь командовала, что мне делать. Когда заловка считала меня бесплатной прислугой. Когда Умар перестал замечать меня.
Я думала, что терпеть – это нормально. Что смогу выдержать.
Но никто не сказал мне, что есть предел. Что если всё время отдавать, однажды останешься без сил. Без себя. Без того, что любила больше жизни.
После свадьбы мне казалось, что впереди новая, счастливая жизнь. Я уехала в дом мужа, а потом не успела оглянуться, как сама перестала быть хозяйкой в своей судьбе. Я жила, обслуживая чужих людей. Молчала, когда меня унижали. Улыбалась, когда было больно. Потому что мне некуда было идти.
Когда умерла мама, я думала, что хотя бы отец останется моей опорой. Но через полгода он привёл в дом другую женщину. Когда я приезжала, она смотрела на меня так, будто я чужая. Как будто я занимаю место. Как будто я мешаю.
Постепенно и отец стал смотреть так же. Я чувствовала это в его голосе, в его взгляде, в том, как он не звал меня лишний раз остаться. Постепенно мой отчий дом стал чужим.
Я знала, что если однажды решу уйти от мужа, мне некуда будет вернуться.
Я застряла.
В этом браке.
В этом доме.
В жизни, которая давила на меня, отбирала силы, уничтожала изнутри.
Я думала, что так и должно быть.
Но никто не сказал мне, что я имею право сказать «нет».
Что я имею право жить.
Я глажу ладонью по животу. Там, где больше нет жизни. Больше нет ребёнка, которого я носила под сердцем, о котором думала, с которым разговаривала по ночам, когда не могла уснуть. Теперь только пустота.
И холод.
