Я так хотела этого ребёнка. Так ждала его.
Столько раз представляла, как буду держать его на руках, как буду прижимать к груди, как буду смотреть, как он засыпает.
Я думала, что всё выдержу. Думала, что, когда он появится, всё изменится. Что Умар снова посмотрит на меня с любовью. Что всё это время – боль, усталость, одиночество – стоило того, чтобы в конце концов услышать его первый крик.
Но теперь мне не суждено его услышать.
Я зажмуриваю глаза, сжимая пальцы в кулак, но слёзы текут по вискам, оставляя горячие, солёные следы.
Я не должна была терять его. Я должна была бороться. Должна была сказать вслух, что мне плохо.
Но я молчала.
Потому что боялась раздражать их.
Потому что боялась лишний раз напомнить, что я не просто их невестка, прислуга, хозяйка дома.
Что я живая.
Что я человек.
Но никто в этом доме так и не увидел во мне женщину, мать, жену.
И даже Умар.
Он ведь… он ведь любил меня.
Я же помню это.
Помню, как он боялся потерять меня, как держал за руку, когда делал предложение, как клялся, что я буду его счастьем.
Где же это счастье теперь?
Где он теперь?
Ведь он должен был быть здесь.
Но его нет.
Я потеряла ребёнка.
А он даже не рядом.
Не спрашивает, как я.
Не держит меня за руку, не шепчет, что мы попробуем снова, что это не конец.
Ему не больно.
Больно только мне.
И от этого внутри что-то рушится окончательно.
Я закрываю глаза.
Я не знаю, как жить дальше.
Но одно я знаю точно.
Я больше не буду молчать.
***
Я долго смотрю на телефон, не зная, писать или нет.
Глупо.
Он ведь даже не позвонил.
Не спросил, где я.
Не спросил, почему меня нет дома.
Может, он и не заметил.
Но я всё равно печатаю.
«Умар, я потеряла ребёнка.»
Сообщение висит на экране.
Я могла бы позвонить, но я не хочу слышать его голос.
Я просто жду.
Экран вспыхивает ответом почти сразу.
Я замираю.
Открываю сообщение.
«Не переживай, любимая. Мы справимся. Я женюсь. Возьму вторую жену. Она родит мне ребёнка. Он будет и твоим тоже. Ты сможешь заботиться о нём так же, как и она. Всё будет хорошо.»
Рука сама опускается. Телефон падает на простынь.
Я перечитываю снова.
Каждую букву.
Каждое слово.
Где ошибка?
Где опечатка, неловкое недоразумение, которое я могу вычеркнуть и забыть, будто этого сообщения никогда не было?
Но его нет.
Я женюсь.
Она родит.
Это будет и твой ребёнок.
Слова вспарывают меня изнутри, медленно, холодно, безжалостно.
Я могла бы закричать, если бы внутри меня осталось хоть что-то живое.
Но я пустая.
В груди зияет рана, в животе – холод.
Там, где ещё вчера была жизнь.
Мой. Его. Наш.
Но он даже не скорбит.
Не держит меня за руку, не шепчет, что мы справимся, что попробуем снова, что это не конец.
Он уже принял решение.
Уже выбрал другой путь.
Я одна в этой палате.
А он…
Он уже ищет новую жену.
Он думает о новом ребёнке.
Не о том, которого мы потеряли.
Его эта потеря не касается.
Вчера у нас был шанс.
А сегодня у него уже новая жизнь.
И в этой новой жизни меня нет.
Потому что я терпеть не буду, больше нет!
***
Меня выписывают из больницы, и Айшат недовольно стоит у дверей палаты, поглядывая на часы каждые несколько минут. Её губы поджаты, на лице нескрываемое раздражение. Будто это я заставила её приехать сюда, будто я специально усложняю ей жизнь. В такси мы садимся молча. Айшат демонстративно отворачивается к окну, не задавая мне ни единого вопроса. Ни о моём самочувствии, ни о том, что сказал врач.
Я сижу рядом, смотрю в окно, и одна мысль болезненно бьётся в голове: Умар даже не приехал. Даже не позвонил. Его жена лежала в больнице, теряя ребёнка, а он не счёл нужным быть рядом. Ему абсолютно наплевать. Эта мысль царапает изнутри, заставляет сжимать пальцы в кулаки так, что ногти впиваются в кожу.
Когда мы подъезжаем к дому, Айшат первой выходит из такси, бросив через плечо короткое, холодное:
– Давай быстрее, Лейна. Сколько можно копаться?
Я иду за ней, медленно, словно по чужому дому. Будто он уже перестал быть моим. Будто меня здесь уже нет.
Только переступаю порог, как на меня тут же набрасывается свекровь:
– Ну наконец-то явилась! Ты вообще знаешь, сколько времени? Давай, обед надо готовить, мужчины скоро придут.
Я не отвечаю ей ни слова, просто иду прямо к своей комнате. Свекровь, явно ошарашенная моим молчанием, провожает меня взглядом, но я даже не оборачиваюсь. Мне не до её обид, не до её гнева, не до её требований.
Я захожу в комнату и закрываю за собой дверь, прислоняясь к ней спиной. Комната кажется холодной, пустой, чужой. Пустой, как и я сама.
Медленно подхожу к кровати, каждый мой шаг отдаётся тяжестью усталости в каждой клетке моего тела. Осторожно сажусь на край. Потом ложусь, стараясь сделать это как можно мягче, будто каждое движение – это просьба о мире моему израненному сердцу и телу. Спина касается прохладных простыней, и я чувствую, как напряжение наконец начинает покидать моё тело, уступая место истощённому спокойствию. Я тяну одеяло к себе, обертываюсь им, и закрываю глаза, пытаясь убежать от боли и одиночества в надежде на несколько часов безмятежного сна.
Мгновение спустя дверь резко открывается. Айшат врывается в мою комнату без стука, глядит на меня с нескрываемой злостью.
– Ты чего тут разлеглась? Все на ногах, работают, а она отдыхает!
Я устало поднимаю глаза, не веря, что слышу это сейчас.
– Айшат, я только что из больницы, – тихо говорю я, хотя внутри уже нарастает протест. – Мне врач прописал постельный режим.
Она вспыхивает от возмущения, сжимая руки в кулаки, будто я сказала что-то невероятно дерзкое.
– Ничего себе! – усмехается она. – То есть, теперь я должна всё за тебя делать? Ты и так дома особо ничем не занималась, а теперь вообще разлеглась и палец о палец не ударишь?
Я больше не спорю с ней. Просто отворачиваюсь, ложусь на кровать и накрываюсь одеялом с головой.
Она молчит несколько секунд, и я буквально чувствую её злость, её негодование, её потрясение от моей «наглости». Но я уже решила: больше я не позволю унижать себя.
Стук каблуков заловки удаляется, дверь снова хлопает, но я лежу, прижимая ладонь к пустому животу, и думаю только об одном.
О том, что я больше не хочу терпеть.
О том, что если бы я не была такой покорной, возможно, ничего этого бы не случилось.
И что теперь мне остаётся только одно – найти способ уйти. Только не прямо сейчас. Пока мне некуда идти. Но это только пока.
