– Переселяют. Вы не можете оставаться в этом доме.
– Почему? Это мой дом – мы живем здесь почти тридцать лет. Он принадлежит нам с мужем. Мы полностью его оплатили.
– Дом конфискуется на нужды рейха.
Ана почувствовала, что ее трясет. Ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Рука ее коснулась семейной фотографии, и рамка покосилась. Она собралась с силами и поправила фотографию на стене.
– А с какой целью?
– Вы живете в районе, который теперь будет превращен в гетто для еврейских отбросов.
– Это невозможно.
Ана еще вчера прочитала новости о создании гетто. Они с Бартеком долго сидели над газетой, поражаясь бессердечию, безжалостной эффективности и самой идее разделения людей по произвольному принципу «расовой чистоты». Сердце ее разрывалось (или она просто так сентиментально думала) от жалости к евреям, которым придется покинуть свои дома и переселиться в район рынка Балуты. Район этот располагался всего в нескольких кварталах от их дома, и Ане и в голову не приходило, что ей тоже придется покинуть свой дом. Она жалела людей, но снисходительно. Тогда сердце ее не разорвалось – это произошло только сейчас.
– Ради бога! Что нам делать? Дело в деньгах? Мы можем…
– Дело не в деньгах, мадам. Это приказ. Ваш дом попал в зону переселения, поэтому вам придется переехать. Не беспокойтесь, вы получите новое жилье, может быть, даже лучше. Некоторые евреи жили очень богато, получая прибыль от своих грязных делишек…
– Грязных делишек?! Да половина города ходила бы голой, если бы не портные-евреи!
Младший солдат усмехнулся, и старший сурово посмотрел на него.
– Чушь! – отрезал он. – Теперь появятся рабочие места для хороших немецких портных. И польских тоже…
Последнюю фразу он добавил, словно оказывая полякам великую милость.
Ана почувствовала, что кровь у нее закипает. Но тут, к счастью, сверху открылись двери, и на лестнице появились ее мужчины. Бартек спустился вниз в халате и сразу же обнял жену. Она с благодарностью прислонилась к нему.
– Что происходит? – спросил он.
– Нас переселяют, – с горечью ответила она.
– Куда?
– В другую часть города. – Немец был явно доволен, что наконец-то может поговорить с мужчиной. – На сборы вам дается два дня. Двенадцатого февраля вы должны явиться в жилищное бюро – от десяти до полудня. Вы сдадите свои ключи и получите новое жилье в другой части города. В чистой.
– Здесь тоже чисто.
– Но не будет, когда вокруг поселятся одни евреи.
Ана неверяще взглянула на него.
– Вы правда так считаете?
Солдат нахмурился.
– Это правда, мадам. Наши великие ученые провели множество опытов.
– Они изучали, насколько чисто в домах еврейских хозяек?
– Конечно, нет. Это более серьезно. Все дело в крови, в расовой чистоте. Вы не поймете.
– Почему?
Ана почувствовала, как Бартек предупреждающе сжал ее плечо. Сыновья с тревогой смотрели на нее, но остановиться она уже не могла.
– Потому что вы женщина.
– Может быть, я и женщина, но я изучала медицину.
– Только по вопросу деторождения. Это не наука… Не настоящая наука…
– Ненастоящая наука?! Позвольте сказать вам, молодой человек, что без моей науки вы могли умереть в утробе матери, не успев сделать ни единого вдоха. Пуповина могла обмотаться вокруг вашей шеи, и вы родились бы синим от недостатка кислорода, и ваш мозг пострадал бы… Впрочем, судя по тому, что вы говорите, это и произошло!
– Ана, хватит! – одернул жену Бартек.
Солдаты уже разозлились и потянулись за автоматами. Бартек взял у Аны бумагу и помахал ею, словно белым флагом.
– Большое спасибо. Мы тщательно все изучим.
– И выполните все, как предписано, – проворчал старший солдат. – Иначе последствия будут очень печальными. Это ради вашего же блага, даже если… – он многозначительно взглянул на Ану, – вы слишком глупы, чтобы это понять. Доброго дня.
Громко топая сапогами, они вышли из дома, и Ана кинулась к двери. Она захлопнула дверь и прижалась к ней, словно ее слабое, старое тело могло как-то помешать жестоким представителям безжалостного рейха ворваться в ее дом.
– Как они могут так поступать? – рыдала она. – Как они могут вышвыривать нас из собственного дома?
– Похоже, они могут делать что угодно, – с горечью ответил Бартек. – Идем завтракать, а потом нужно начинать сборы.
Два дня были совершенно ужасными. Никакого отпуска никому не дали, поэтому Ане, Бартеку и мальчишкам пришлось собираться по ночам. Они упаковывали одежду, постельное белье, кухонную утварь, мебель. Рейх выделил им новый дом, но переезжать предстояло за свой счет. Они потратили значительную часть своих скромных сбережений на переезд, которого никто не желал. За перевозку имущества с них содрали заоблачную сумму.
Упаковывая свадебный сервиз в газеты, где было написано о создании ненавистного гетто, Ана не могла сдержать слез. Теоретически их должны были переселить в польское «гетто», но всем соседям дали жилье по всему городу, так что до польского «гетто» было еще далеко. Но как можно жить спокойно, если над головой висит угроза нового переселения? Дом был гнездом, местом, где все чувствовали себя в безопасности, но нацисты лишили их даже этого.
В последний вечер в родном доме они сидели на ящиках и коробках, ели хлеб с сыром. Бартек открыл бутылку хорошего вина, которое берег для особого случая. Ана надеялась, что это будет настоящий праздник – например, помолвка Бронислава. Но Бартек твердо объявил, что праздник у них сейчас – они отмечают единство своей семьи, свою силу и любовь.
– Нам это понадобится, – мрачно сказала Ана, но мальчишки стали ее поддразнивать, и в конце концов все засиделись допоздна, погрузившись в воспоминания о счастливом прошлом.
Все твердили, что впереди их ждут еще более счастливые времена – когда это безумие закончится.
– Мы уже побеждали немцев, – с оптимизмом юности твердили мальчишки, – и победим их снова.
Ана хотела напомнить, что в тот раз у немцев не было огромных танков, но промолчала. Оптимизм, пусть даже и ложный, это их последняя надежда и опора.
В назначенный час они погрузили свое имущество на безумно дорогую повозку и отправились в жилищное бюро. Равнодушная эсэсовка, даже не посмотрев на них, забрала ключи и с довольным видом поставила галочку в длинном списке. Заглянув в другой список, она порылась в ящике и выдала им другие ключи.
– Остпройсен-штрассе, – рявкнула она. – Как следует уберитесь там, прежде чем заселяться. Там наверняка грязь и инфекции.
Ана уже готова была высказаться, но Бартек утянул ее назад. Всей семьей они отправились на другой конец города в свой новый дом. Навстречу им тянулись такие же нагруженные домашним скарбом повозки – это переезжали евреи. Напуганные люди стояли в очереди, ожидая впуска в гетто. Ана смотрела на них, гадая, кто поселится в ее доме – кто будет спать в их с Бартеком спальне, чьи дети будут бегать по кухне. Она молилась, чтобы эти люди были счастливы, но прекрасно понимала, что на север, в еврейский квартал, едет гораздо больше людей, чем на юг. Похоже, места, чтобы побегать, у детей не будет… Мужчин уже согнали на возведение огромных ограждений. Пока они трудились вдоль улицы, подъехал большой грузовик и сгрузил рулоны зловещей колючей проволоки. Ана вцепилась в руку мужа и замерла.
– Это неправильно, Бартек. Мы не должны этого допускать. Мы не должны смиряться с их приказами. А что, если мы скажем «нет»? Если мы все просто поднимемся и встанем посреди улицы, не расходясь в разные стороны? Мы не должны подчиняться омерзительной идеологии, которая нас разделяет. Поляков здесь гораздо больше, чем немцев.
Бартек огляделся, словно раздумывая, но потом его взгляд упал на шеренги эсэсовцев с огромными автоматами и запасом патронов.
– У нас нет оружия, Ана. Большинство из нас просто погибнет.
– Но остальные будут свободны.
– Пока не пришлют подкрепление – а тогда погибнут и остальные, а немцы захватят весь город, как они и хотели.
– Поэтому мы просто подчинимся?
Муж наклонился и печально поцеловал ее.
– На время. Но есть другие способы сопротивления, дорогая… Более медленные и терпеливые…
Ана вздохнула. Терпение всегда было ее слабой стороной. Она знала, что слишком прямолинейна, порывиста и нетерпелива. Терпению ее учила профессия – у младенцев нет графика появления на свет. Но быть столь же терпеливой в жизни у нее не получалось.
– Я уже связался с некоторыми людьми, – наклонился к ее уху Бронислав.
– С людьми?
– Шшшш! Многие думают так же, как и ты. Покорность – это лишь щит. Мы пройдем по улицам со склоненной головой, подчинившись их смехотворным приказам, но в подполье…
Сын усмехнулся, и Ана ощутила смешанные чувства – гордость и облегчение, но в то же время и страх за сыновей.
– Это будет опасно.
Бронислав пожал плечами.
– Это война. И она ведется не только на поле боя. А теперь идем, мама…
Он повысил голос, стараясь принять самый довольный вид, – они проходили мимо двух нахмуренных эсэсовцев.
– Пойдем искать замечательный новый дом, так щедро предоставленный нам нашими добрыми господами…
Эсэсовцы с подозрением посмотрели на него, но Бронислав низко поклонился, и они потеряли к нему интерес. Бартек поторапливал домашних – повозку им удалось арендовать всего на два часа, а затем ее следовало передать другим бедолагам. Они свернули на Остпройсен-штрассе – немецкое название было намалевано черной краской поверх польского Беднарская. И вот они стоят на пороге любимого дома другой семьи. Воистину, мир перевернулся с ног на голову.
Глава пятая. 30 апреля 1940 года
АНА
Ана помахала на прощание измученной матери и новому члену ее и без того большой семьи, вышла из дома на Гартен-штрассе и ускорилась, заметив розоватые закатные лучи на весеннем небе. Скоро стемнеет, а в такое время лучше не находиться на улице после наступления темноты, кем бы ты ни работал. Сегодня была Вальпургиева ночь, когда злые духи носятся по небесам до самого рассвета, так что лучше добраться домой побыстрее. Ана не разделяла старинных суеверий, но молодые немцы давали для этого все основания. Они жили в чужой стране и в этот день надевали запятнанные кровью костюмы, прицепляли к поясу ножи и маленькие автоматы, копии тех, что носили их отцы-нацисты. И им не нужны были оправдания для насилия. Бартек будет беспокоиться о ней, но зато она помогла еще одному ребенку появиться на свет. Ана вспомнила, как засияло лицо матери, когда она положила ей на руки новорожденного сына. Это воспоминание согрело ее. Нацисты многое забрали у них, но забрать материнскую любовь они не в силах.
Она вспомнила собственных сыновей. Они уже выросли, но остались так же близки ее сердцу, как были новорожденными. Ана зашагала быстрее. Удивительно, но ее семья почти ничего не потеряла от этой странной смены жилья. В новом доме были очень высокие потолки и большие окна, выходившие на восток и позволявшие любоваться рассветом. В доме имелась большая кладовка, отлично оборудованная кухня и даже третья спальня, чему очень обрадовался Бронислав. Но это был не их дом. Ана каждый день чувствовала, что вторгается в воспоминания другой семьи. И все же в доме было тепло, спокойно, и жили они там своей семьей – в переполненном еврейском гетто все было по-другому.
Ана бросила взгляд на гетто. Вдоль Гартен-штрассе тянулся небольшой парк с ручьем Лодка. Но с другой стороны стояла уродливая изгородь – высокие деревянные столбы, поверх которых тянулась скрученная колючая проволока. Через каждые двадцать метров стояли смотровые вышки с вооруженными эсэсовцами. В юго-западной части гетто, возле ручья, было темновато, и башни стояли пореже, поэтому Ана смогла незамеченной подойти ближе. Она увидела, как в конце улицы устанавливают огромные ворота. Ана ахнула. Проходившая мимо полька с двумя детьми в коляске остановилась и посмотрела на нее.
– Они заперли этих бедолаг…
– Совсем?
Женщина кивнула.
– Евреям запрещено входить и выходить. Перегородили даже главные улицы, которые пересекали гетто. Евреи могут переходить их только в установленное время. На днях я слышала, что нацисты заставляют их строить мосты, чтобы они не «пачкали» дороги.
– Безумие… – пробормотала Ана.
– Безумие и жестокость, – согласилась женщина.
Бросив испуганный взгляд на смотровые башни, она поспешила прочь.
Ана стояла, пока не стемнело. Сквозь ограду она смотрела на людей в гетто. Она думала, кто живет в ее доме, и ноги сами понесли ее к ручью. Вода стояла довольно низко – апрель выдался необычно сухим. Ана без труда перешагнула ручей и подошла прямо к ограде, прячась за густыми кустами. Протянув руку, она коснулась шершавой поверхности дешевых столбов – страшный забор, непреодолимый для запертых внутри душ.
За ее спиной, весело подпрыгивая, пробежали двое немецких детей в ведьминских шляпах. Ана вздрогнула, но осталась на месте, завороженная зрелищем абсолютного зла.
– Ана?
Голос был тихим и мягким, но от этого звука Ана буквально подпрыгнула на месте – выше, чем немецкие дети. Она со страхом огляделась и увидела, что от суетливой толпы обитателей гетто отделилась хрупкая фигурка.
– Эстер? Эстер, это ты?
– Это я…
Девушка подошла к ограде и протянула руку. Ана с радостью сжала девичьи пальцы, не опасаясь занозить руку.
– У тебя все хорошо?
– Насколько это возможно. Мы с Филиппом живем вместе с нашими родителями и Лией, но у нас есть комнатка на чердаке, и это очень… романтично…
На последнем слове голос ее дрогнул, и у Аны упало сердце.
– Звучит не слишком романтично…
– Пока Филипп со мной, все хорошо, – на сей раз уже твердо ответила Эстер.
Ана перевела взгляд на прочную темную ограду.
– Вас здесь заперли?
– Да, они «запечатали гетто». Евреи не должны пачкать улицы Литцманштадта.
При этих словах обе вздрогнули. Немцы переименовали Лодзь в честь собственного героя. Польский язык медленно, но верно исчезал из города. Это было неприятно, но не так ужасно, как полное исчезновение еврейских жителей.
– Вы… в безопасности?
Пальцы Эстер вздрогнули, но она отважно кивнула.
– У нас есть свои больницы, и я стала медсестрой. Филипп вернулся к швейной машинке, так что все не так плохо. Румковский говорит, что мы должны работать, чтобы выжить. Немцам мы нужны лишь до тех пор, пока приносим хоть какую-то пользу.
