– Да не обижайся, – Михель остановился, давая Фоме возможность отдышаться, а дальше пошел медленно. – Просто хилый ты больно, ажно не понять, в чем душа-то держится.
Сам Михель походил на огромного медведя, а косматая шуба коричневого меха только усиливала сходство. И руки у него как молоты… смотреть на руки было неприятно, сразу вспоминался серый подвал, тазик с водой и расстроенный голос Мутры, уговаривающего написать… во рту моментально появился хорошо знакомый привкус крови.
– Ты чего? – Михель глядел с участием, от которого Фоме мигом стало стыдно за свои мысли. – Побелел весь… как есть, больной, а говоришь, будто нет… не заразный хоть? Да не, навряд ли, тебя ж это… повелитель привел. Ты молоко пей, с медом, и мяса побольше, там навроде батько свинью бить собирается, так я попрошу, чтоб печенки сырой… за недорого отдаст, главное, не жарь, так сразу ешь. Я раньше тоже хилый был, а теперь ничего, выправился. Ну так это… пришли вроде.
Михель, поставив ведро на выщербленные ступеньки перед домом, прошелся по двору, постучал по стене дома, пальцем колупнул потемневшие от времени и сырости доски двери и с упреком произнес:
– Не хозяйственный ты. Дров маловато… и мокрые все, ну кто ж так держит под открытым небом, хоть бы ветками какими… вообще поленницу построить надобно. Скотину не держишь? И дом подправить. В лесу мха надрать, а лучше потом поверх смолою.
– Еще бы печь почистить, а то дымит.
– Не дело, – согласился Михель, вытирая руки о мокрый мех. – Мож я сегодня зайду? Ну, по-соседски? Если батько не запрет, он у меня скорый на расправу. А лучше в лес, бури-то были, значит и свалыши[1] сыщутся.
– Мне заплатить нечем.
– Так потом как-нибудь сочтемся, по-соседски.
Тихонько скрипнула, отворяясь дверь, Ярви вышла на порог и, увидев Михеля, замерла. Едкий, настороженный, связанный со знакомым ощущением близкой беды страх расползался в дымном утреннем воздухе.
– Вот оно значится как… – Михель вытащил из кармана огромные, грубо сшитые рукавицы. – Сюда, значится, пришла…
Ярви попятилась, а Фома печально подумал, что с Михелем он точно не справится, но все равно, если тот вдруг вздумает тронуть… если хотя бы шаг сделает… ну и что, что Михель больше, и здоровее, и кулаки у него, как молоты кузнечные, но на этот раз Фома не отступит.
– От дура… сказано ж тебе было, а не послушала… твое дело. Так что, Фома-чужак, поедем за дровами? Или передумал?
Фома только и смог, что пожать плечами, но Михель расценил жест по-своему, засмеялся и, одобрительно хлопнув по плечу, сказал:
– А ты не трус, хоть и все равно хилый… ну так я зайду, часика через два.
Он ушел. А Ярви еще долго не решалась выйти из своего угла, вздрагивала от малейшего звука и совсем не возражала, когда Фома, уходя, запер дом на замок. Просто, на всякий случай, так ему будет спокойнее.
В зимнем лесу красиво, сыроватый по оттепели снег гнет пышные еловые лапы к земле, к тяжелым сугробом, хрусткий наст которых кое-где изъязвлен, изуродован ранней капелью.
– Скоро морозов жди, – Михель чувствовал себя в лесу свободно, каким-то глубинным звериным чутьем выбирая удобную дорогу, и ведь не разу не провалился в яму, упрятанную под снегом, не зацепился за низкую ветку, обрушивая на дорогу настоящий снегопад, не упал, не застрял ногой в коряге.… Фоме было стыдно за собственную неуклюжесть, и ведь вроде след в след ступает, а все равно то одно, то другое.
– Неприспособленный ты, что дитя малое, – пробурчал Михель, когда Фома умудрился вступить ногой в замерзший ручей, тонкая корка льда тут же провалилась, и сапог наполнился ледяной водой. Пришлось снимать и сушить, благо Михель и костер развел, и рукавицу дал, временно, вместо сапога.
– Чужаков у нас недолюбливают, а ты еще ее взял, гляди, проблемы будут… мать моя жалостливая очень, а чего жалеть, когда Ярви сама виновата?
– В чем виновата?
– Ну так известно, в чем, семью нашу опозорила, да еще в клевете. Сначала гуляла невесть с кем, потом, как забрюхатела, вздумала говорить, будто Удольф виновен. А как уж он виновен быть может, когда он дядька мой? – Михель раздраженно хлопнул рукой по стволу, дерево вздрогнуло и с тихим, возмущенным шелестом сбросило вниз целую снежную гору, Фома едва успел отскочить.
– И что, что дядька?
– Ну так Ярви ж материной своячницы дочка, когда родители померли, у нас жила, батько ей даже приданое положить хотел, как родной, а она взяла и… и ведь молчала ж до последнего, а как живот виден стал, батько по закону, перед всею деревней вывел, чтоб, значит, указала, кто.
– И она указала на Удольфа?
– Точно, – согласился Михель. – Перед всеми такую клевету пустила… ну не мог Удольф ее снасильничать, у него ж самого трое дочерей, старшая по возрасту как Ярви. А упрямая страх… батько добром просил от слов своих отречься, а она ни в какую. Пришлось Удольфу всеми святыми клясться, он и поклялся, потому как не виновен.
В этом Фома крупно сомневался, но благоразумно оставил сомнения при себе, ссориться с Михелем было не с руки.
– А Ярви разве не клялась?
– Конечно, клялась, суд же ж, – Михель подцепил палкой мокрый сапог и приподнял его над огнем. – Так держи, быстрее высохнет. Ну а как батько выпороть приказал, чтоб к уму пришла, враз от слов своих отказалась, значит, врала.
– Или боли боялась.
– Ну так все равно ж выпороли, за клевету. Батько не хотел, грех это на непраздных руку подымать, да Удольф настоял… ну она дитё и скинула. – Михель вздохнул, видно было, что эта часть истории ему не слишком-то нравилась.
– И за это вы ее выгоняете?
– Не, не за это… тут бы ей за ум взяться, раз так все обернулось, а она за нож, на дядьку напала, едва-едва до смертоубийства не дошло. Ты за сапогом-то следи, а то спалишь.
И в самом деле, задумавшись, Фома наклонил сапог чересчур близко к огню. Михель продолжил, отчего-то шепотом.
– Убийц Повелитель сам судит… а оттуда никто не возвращается. Ну да Удольф сказал, что обиды не держит, благая же, с бабами бывает… но оставаться тут ей все одно нельзя. Ушла бы куда, пока можно, в деревне все одно жизни не будет, это только мамка ее жалеет, да без толку. Батько сказал, что как Повелитель явится, то ему все расскажет, пусть решает, как быть. Гляди, как бы тебе не попало.
– Не попадет… – Фома и сам не знал, откуда у него такая уверенность, но почему-то он твердо знал, что Ярви ничего не грозит. Может, Рубеус и изменился, но не настолько же, чтобы убивать ни в чем неповинную девчонку.
– Ну что, дай сюда, мож высох, – Михель сам пощупал сапог и одобрительно кивнул, протягивая его Фоме. Влажноватая, горячая кожа обняла ногу.
– Давай, поспешай, а то мы с тобой тут до ночи не управимся…
Вальрик
Давний разговор не принес никаких видимых изменений в ставшее привычным размеренное существование Вальрика. Разве что мастер Фельче стал чуть более придирчиво осматривать заживающую рану, и еще больше настаивал на соблюдении режима. Вальрик подчинялся, не из страха, просто… привык уже. Правда, попыток подняться с кровати не оставил, сегодня получилось, его шатало от слабости, голова кружилась, а колени дрожали, но он стоял, минуты две, а потом полчаса пытался унять сердцебиение и радовался, что нет никого, кто бы мог столь откровенное проявление слабости.
А вечером пришел мастер Фельче, и не один. От человека в строгом сером костюме, столь любимом гражданами Империи, веяло опасностью, запах острый, резкий, предупреждающий. Человек-хищник вежливо поклонившись, произнес:
– Добрый вечер, – голос у него обманчиво-мягкий, неопасный, но Вальрик больше верил запахам.
– Камрад Унд – большой поклонник гладиаторских боев, – мастер Фельче как ни в чем не бывало устроился на своем табурете. – Решил лично проверить, жив ли ты или уже того…
– Цинизм камрада Фельче известен даже больше, чем его умение.
Запах стал чуть более размытым, точно хищник пытался спрятаться, убедить в том, что он – существо безвредное.
– Но жизнью я обязан не столько цинизму, сколько умению.
Мастер Фельче презрительно фыркнул, а вот незваному гостю слова понравились.
– Надо же, знаменитый Зверь не только сражаться, но и говорить умеет.
– Увы, – плотная повязка помешала развести руками.
– Я и в самом деле люблю хорошие бои… и бойцов хороших. Талантливый боец – редкость в нынешние времена, люди, ослепленные обманчивой легкостью убийства на расстоянии, постепенно забывают красоту поединков. И с каждым годом фехтовальщиков все меньше и меньше, а Игры скучнее и скучнее. Поверьте, нынешний сезон порадовал многих ценителей…
Глаза у человека-хищника светло-карие, почти желтые, кожа отливает тяжелой краснотой, свойственной светловолосым людям, а на левой руке не хватает одного пальца.
– Признаюсь, подобное сочетание качеств… умение и способность убивать, быстро, безжалостно, красиво встречается довольно редко, я просто не мог не заинтересоваться… опять же манера боя…
Запах разделялся на отдельные нити, темные, похожие на те, что висели по-над Главной Площадью Иллара. Запах крался, оплетал, ощупывал, примерялся… а Унд, вежливый и спокойный, продолжал говорить:
– Когда же у камрада Суфы возникла необходимость отъехать на родину… в Деннар, кажется, то я просто не мог упустить подобный момент. Признаюсь, твой контракт обошелся мне недешево, но полагаю, новое вложение стоит таких денег? Я надеюсь, ты меня не подведешь?
– Нет, господин.
– Вот и хорошо… не люблю разочаровываться в людях. Что ж, камрад Фельче, надеюсь, мы с вами тоже друг друга поняли… необходимые препараты будут доставлены сегодня же. Сколько, говорите, дней понадобится?
– Неделя минимум.
– У вас будут две, но если потом я случайно столкнусь с… осложнениями. Помните, что талантливых врачей столь же мало, сколь талантливых фехтовальщиков… народ нуждается в вас, мастер Фельче.
Человек-хищник ушел, оставив после себя тяжелый, уродливый запах притаившейся опасности. Вальрик пытался не обращать на запах внимания, но тот был слишком назойлив… предупреждал.
Мастер Фельче, проводив гостя, вернулся.
– Ну? Видел?
– Видел, – вопрос показался Вальрику несколько странным.
– Ну и как тебе камрад Унд? Производит впечатление, верно? Департамент Внутренних Дел, отдел Ликвидации… – Фельче достал из кармана мятый платок и вытер лицо, руки его дрожали. – Признаться, давно я так не нервничал… глава такого специфического отдела на пороге твоего дома… поневоле вспоминаешь все свои грехи. А он за тобой… поинтересоваться.
Мастер Фельче хохотнул и, скомкав платок, засунул его обратно в карман.
– Вот что, Валко… раз уж так вышло, то… как ты смотришь насчет небольшого ужина в дружеской обстановке? Стол небогатый, зато собеседники интересные…
Рубеус
Коннован вернулась. И выжила. Это стальные спицы приколотили душу к телу, а тонкие пластиковые сосуды оплели, опутали, удержали. По сосудам в такт искусственному сердцу пульсировала жидкость, цвет которой постоянно менялся, а спицы раскрывались стальными цветами, разрывая тело.
Она не жаловалась, лежала и, глядя в потолок, улыбалась, забывая, что его-то улыбкой не обмануть. Рубеус чувствовал ее боль и собственную беспомощность, и собственную вину, и совершенно необъяснимый страх – он никогда прежде не испытывал эмоций настолько острых и настолько болезненных. Это было неправильно и в то же время это было.
Поэтому, когда немного оправившись, Коннован отгородилась экраном, поначалу Рубеус обрадовался, правда, только поначалу…
Трубки-сосуды исчезали, и спицы тоже, и вместе с ними отпадала необходимость и дальше оставаться в лазарете…
А Саммуш-ун сильно изменился, пропала былая вызывающая роскошь, пространство стало более организованным, строгим, соответствующим характеру вице-диктатора. Но Хельмсдорф все равно лучше, интересно, Коннован понравится Северный замок?
Замок понравится, а вот Мика…
Время еще есть, дня два-три, потом придется что-то решать. Оставить Коннован в Саммуш-ун, с Карлом? Наверное, так будет честнее, но… и подлее, есть в этом нечто сродни бегству с поля боя. Вот если бы Карл приказал, то…
Нельзя же постоянно прятаться за приказами, да и Карл не обязан решать чужие проблемы, он и не будет.
Лабораторию и лазарет Карл совместил, наверное, так удобнее, но Рубеусу было неуютно среди этой подавляющей белизны. Белые стены, белая плитка на полу, белый пол и белые волосы на белой наволочке. Пока она спит, можно думать, но словно почувствовав взгляд, Коннован открывает глаза и спрашивает.
– Ты здесь? – шепот почти не тревожит сумрачную тишину лаборатории.
– Здесь.
– Хорошо. Мне вдруг показалось, что ты исчез. Насовсем исчез, понимаешь?
– Нет.
– И я не понимаю. Ты ведь не уйдешь? Не уходи, пожалуйста, я боюсь.
– Чего?
– Просто… я потом… когда-нибудь, – Коннован снова уходит от ответа, она так и не рассказала, что с ней произошло. Она отгородилась экраном, а вопросы игнорировала. Обидно. Чем он заслужил подобное недоверие?
Хотя нет, заслужил. Странно, что она не чувствует, должна ведь. Или чувствует, но боится спросить прямо? Она вообще стала очень нерешительной. Снова заснула, во сне она похожа на ребенка, темнота скрадывает шрамы и придает ее чертам фантастическую хрупкость.
Девушка-призрак, лицо которой он забыл, а теперь вот изучал, пользуясь тем, что она спит. Хотелось прикоснуться, обнять, убедиться, что она реальна.
Глупые мысли, совершенно несвоевременные и бесполезные. Непрактичные и нелогичные. Рубеус поднялся и, стараясь двигаться как можно тише, обошел лабораторию. Зеркало Карл оставил, в темноте отражение было нечетким, расплывчатым. А фонтана нет, пространство бывшего Малого зала изуродовано тонкими перегородками из полупрозрачного пластика, загромождено приборами непонятного назначения, шкафами с лабораторной посудой, шкафами с реактивами… слишком много всего. Отвлекает. Мешает думать. И Рубеус, прикрыв за собой дверь, вышел из лаборатории.
Карл сидел в кресле перед камином. В руке обычный бокал, судя по цвету на этот раз в бокале отнюдь не вино. Редкие рыжие космы огня лениво облизывали остатки полена, свечи в бронзовом канделябре тихо умирали, лохматая медвежья шкура вальяжно раскинулась на полу.
– Свет не включай, – попросил Карл, не оборачиваясь. – Атмосферу испортит. Иногда знаешь ли, хочется почувствовать что-то этакое… дикое. Садись.
Места перед камином хватило еще на одно кресло.
– Будешь? Коньяк, благородный напиток и к обстановке подходит. Что решил?
– Ничего.
– И когда собираешься?
– Не знаю.
Часть углей в камине серые, подернутые пеплом, часть черные, а красных совсем мало. Скоро огонь погаснет. А приятно просто сидеть, смотреть на огонь и ни о чем не думать. Почти как раньше. Прошлая жизнь постепенно уходила, выцветала, как старинные гобелены, распадаясь на отдельные нити воспоминаний.
– Хочешь совет? – Спросил Карл, отставляя полупустой бокал на широкий подлокотник кресла. – Всего-то нужно выбрать. И чем быстрее ты сделаешь выбор, тем легче будет всем.
– Я не могу.
– Так привязался к Мике?
– Нет, но… это нечестно по отношению к ней.
– Тогда откажись от Коннован. Пусть остается здесь. Для начала.
– А потом?
– Будет видно. В любом случае у тебя ровно два дня, больше ждать я не могу, и так из графика выбился. Ты, кстати, тоже. Никогда нельзя покидать Замок надолго – чревато неприятными сюрпризами по возвращении. – Карл, поднявшись, подкинул в камин несколько деревянных чурок. – Есть еще кое-что… Коннован, как бы тебе объяснить. У нее очень специфические представления об окружающем мире. С одной стороны пятьсот, вернее, уже шестьсот лет – это довольно много. С другой… ограниченное пространство, ограниченное общение, полное отсутствие личного опыта и излишне идеализированные представления как о да-ори, так и о людях. Это нужно было для проекта, минимум информации о реальном положении дел и искренняя вера в то, что да-ори лучше, честнее, справедливее. Если бы она сама в это не верила, то и другие не поверили бы. Но все пошло не совсем так, как планировалось, и теперь одно из двух: либо она приспособится к тому, что есть, либо не приспособится, и ты понимаешь, что ее ждет в этом случае. Поэтому мне бы хотелось, что бы ты в полной мере осознавал возможные последствия тех или иных действий.
