Вот он и рванул вперёд. Как бизон, как бронепоезд. Ему надо было задавить меня массой, подмять, обескуражить, а дальше уже молотить, душить и ломать. И, скорее всего, тогда, пятьдесят лет назад, а если быть более точным, то сорок восемь, я двадцати пятилетний студент, получил бы значительный урон в этом бою. Да только со мной с той поры произошло много всего интересного.
Поэтому, врасплох он меня не застал. Более того, я намеренно его спровоцировал, чтобы он вот так, как полный дебил, с налитыми кровью глазами, бросился головой вперёд. Аля не очень удачно дёрнулась, случайно заступив ему дорогу, и тут же отлетела в сторону. Она только чудом не снесла белый застеклённый шкаф-витрину, влепившись в стену.
Мурадян обрушился на меня всем своим весом, вернее, собирался. Но я совершил абсолютно немыслимый для семидесятилетнего деда кульбит и проскользнул под его левой рукой, одновременно с этим подхватывая, увесистый, сияющий стеклом и металлом шприц. Он лежал в изогнутой эмалированной ванночке на белом металлическом столике.
Мурадян, разумеется, остановиться уже не мог, поскольку инерцию отменить был не в состоянии, и обрушился на чудом выдержавшую его вес, кушетку. А я, оказавшись у него за спиной, с силой поставил колено ему на позвоночник и, схватив за космы на затылке левой рукой, резко дёрнул на себя.
Он взвыл и… замер, будто в камень превратился, даже дышать перестал. А всё потому, что прямо в его зрачок с расстояния буквально пары миллиметров нацелилось жало шприца.
– Да ты не уймёшься? – тоном Ивана Грозного поинтересовался я. – Я бы мог прямо сейчас сломать тебе позвоночник или свернуть шею, не говоря уже о лишении зрения. Ну-ка, скажи: «хулиганы зрения лишают».
– А-а-а? – вопросительно завыл он.
– Повтори-повтори, – потребовал я приближая шприц ещё ближе к зрачку.
Он промычал что-то нечленораздельное.
– Ладно, не плачь. Сейчас уберу колено, но если дёрнешься, останешься без глаза. Понял? Давай, тихонько. Так, хорошо, поднимайся… Жопу свою толстую двигай! Вот так. Вставай. Вставай, я сказал!
Я подвёл его к двери, убрал руку и зарядил могучий пендаль под зад. Он отлетел к стене и сшиб несколько фанерных стульев, как из икеи. Упал, но вмиг вскочил, резко обернулся и ощерился, готовый напасть или отражать мои удары.
Я стоял перед ним совершенно спокойно и расслабленно, демонстрируя полную уверенность в своём превосходстве.
– Ещё раз тебя увижу, – кивнул я, – шею сверну. А если ещё раз к Алевтине заявишься, хер тебе отчекрыжу. И она засвидетельствует, что это была самооборона. Ты понял, боров? Всё пошёл отсюда. Пшёл, я сказал!
Напасть он больше не решился, так что послушался, но двинулся, как отступающий хищник, медленно и типа независимо, при этом яростно сверкая глазами и щерясь во всю пасть. Укусил бы, если бы смог. Иллюзий в его отношении у меня не было. Я был уверен, что он ещё не успокоился. Но что было делать? Убивать при Але? А потом и её, да? Смешно.
– Кабздэц тебе, – бросил он, дойдя по коридору до входной двери.
В качестве доказательства он ткнул двумя пальцами себе в шею.
– Сегодня если в клуб сунешься, я тебя на перо поставлю и всех дружков твоих, понял? И девок ваших разорвём, а потом общагу вырежем. Сегодня всё решать будем, студент. Считай, ты покойник уже.
– Нет, надо было всё-таки ему в задницу хлорида натрия вколоть, да чтоб концентрация побольше, как думаешь? – подмигнул я, потерявшей дар речи Алевтине. – Так, Мурадян, ну-ка вернись-ка. Иди сюда, мы тебе укольчик сделаем.
Но он испытывать судьбу не захотел и мухой вылетел из медпункта.
– А ты чем сегодня вечером занята? – невинно спросил я.
– Да, ко мне тётка сегодня… – начала она и осеклась – Ты думаешь, я…
– Ну, как же ты так, Аля? – покачал я головой. – Ты что, с этой обезьяной дружбу водишь?
– С ума сошёл?! —с видом оскорблённой невинности воскликнула она и широко распахнула глаза, и я понял, что да, водит.
– Не советую, Аля. Честно, не советую.
Когда я вошёл в общагу, вернее туда, где мы обитали, гремела гитара, а народ самозабвенно горланил:
Меня вчера укусил гиппопотам,
Когда я в джунгли вечером залез.
Я здесь сижу, а нога моя там,
А гиппопотам ушёл обратно в лес…
– Смотрите, Стрелец пожаловал! – крикнул кто-то, прерывая песню
Увидев меня, все повскакивали с кроватей и бросились навстречу. Подбежали, окружили, загалдели.
– О! Боец вернулся!
– Весь израненный!
– Точно! Голова обвязана, кровь на рукаве…
И тут же несколько человек затянуло хором:
– След кровавый стелется по сырой земле…
– Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт? – усмехнувшись, продекламировал я. – Кто под красным знаменем раненый идёт?
Ребята снова загалдели.
– Ты где пропадал?
– А мы уж думали, ты в Москву укатил!
Наша студенческая берлога располагалось в старой, ещё царских времён, кирпичной казарме. Здесь раньше воинская часть стояла, но её передислоцировали сто лет назад, ну а помещение сейчас использовали для студентов, а до этого для интерната, а ещё до этого в качестве общаги.
Жили мы здесь все вместе— и парни, и девчата. Простыня, подвешенная на верёвке, разделяла помещение на женскую и мужскую часть. Туалетов и умывальников было несколько, так что особых неудобств не возникало. Был даже душ, но его уже в качестве новодела замастырили, и туда всегда очередь стояла.
Казарм я в своей жизни повидал не меньше, чем лейтенантов, но эту вот всегда помнил – и стрельчатые окна и сводчатые потолки, и, главное, вытянутые до пола сетки кроватей.
– Да, куда ж я без вас, братцы, – расплылся я в улыбке, рассматривая друзей своей молодости.
Многих уже и в живых давно не осталось, а здесь они все были воплоти, и на призраков совсем даже не походили, молодые, свежие, полные надежд и идеалов.
– А вы, значит филоните, – усмехнулся я. – В поле не поехали, песни, значит, поёте?
– Нам сегодня машины не подали, послали грузовики куда-то в другие места. Сказали ждать.
Это я тоже помнил.
– Вот мы и ждём.
– А дождались Стрельца!
– О! – поднял палец вверх Мишка Вешкин. – Что-то стало холодать!
– Не пора ли нам поддать? – отозвались Верка Жукова и Костя Новиков, и уже хором все закричали:
– Не пора ль послать Стрельца за бутылочкой винца?!
Да, поток у нас был огонь, как молодёжь сейчас говорит, дружный. И да, в этом стишке всегда «гонца» заменяли на «Стрельца».
– Расскажи, куда ты пропал-то?
– Да, он у фельдшерицы на попечении был, вон рожа довольная какая!
– Какая довольная! – со смехом возмутился я. – Не видишь повязку что ли? Мне сто семнадцать швов наложили!
– Ага! Всю ночь накладывали!
– По всему телу.
– Хоть бы там в темноте-то не зашили чего не того, а то знаете как бывает.
– А-ха-ха!
– Швы накладывали на места, которые от стараний трескались!
– Нет, ребят, это у него губа трескалась, от несбыточных желаний.
– Ах, зараза, Клюева! – погрозил я пальцем. – Злая ты.
Да это была, Ляля Клюева. Ну надо же! Хорошенькая какая, сексапильная, как мы тогда говорили. Томная, изнеженная и якобы такая вся аристократичная и очень загадочная, а ещё чувственная. Тонкая кость, яркие чувства, острый ум.
Она ведь, когда история с фельдшерицей на свет выплыла, мне сцену устроила, обычную, кстати, не аристократичную, а вполне себе плебейскую. А я, дурачок молодой, клюнул на неё, залип. Ох много она мне крови попила, было дело, и в плане чувственности, кстати, оказалось всё совсем не очень, не фонтан.
Я насмешливо погрозил ей пальцем, а она недовольно и неодобрительно поджала губы и отошла, ожидая, вероятно, что я тотчас кинусь за ней. Ну-ну. Я усмехнулся.
Ребята, девчонки такие весёлые были, жизнерадостные, и я вдруг поймал себя на мысли, что не смотрю на происходящее, как сторонний наблюдатель, а живу, проживаю момент, наслаждаясь и радуясь, как будто действительно стал юным и беззаботным.
– Где? Где этот титан, неукротимый молотобоец и отец русской демократии?
Раздвинув толпу, появился Ромка Вершинин. На голову выше всех, крепкий, с вьющимися тёмными волосами и аккуратными усиками, атлет, любимчик барышень со всего нашего потока, а может и не только нашего.
– Ну, выжил? – кивнул он. – Выпустили, значит?
В прошлой жизни после драки именно он меня до лазарета довёл.
– Как там фельдшерица? – подмигнул он.
– Мастерица, – усмехнулся я, – на все руки. И шьёт, и колет, и бинты накладывает, и микстуры составляет. Гиппократ был бы доволен.
– Главное, что ты доволен, – засмеялся он.
Интересно, почему произошёл сбой… Если Ромка меня довёл до медпункта, то как я в поле-то очутился? Это выглядело, как если бы тот, кто закинул меня назад во времени, немного промахнулся. Но Господь не промахивается, у Него всё чётко. Значит… значит это моё сознание сбоит, гонит рябь, как телевизор образца семьдесят седьмого года…
– Она на тебя сразу глаз положила, – хлопнул меня по плечу Роман. – Меня вчера даже на порог не пустила.
– Не ври, пожалуйста, ты сам не пошёл, – погрозил я пальцем. – Испугался, видать, огня в её глазах. А вообще, Ромыч, большое тебе октябрятское спасибо. Если б не ты, эти собаки не остановились бы.
Мурадян был не один – с дружком-приятелем. Насели они на Галину конкретно, зажали в уголке, и всё совсем не по-детски было. У них реально крышечку сорвало, а дрова пойти порубить не догадались, кино с Челентано ещё не вышло к тому времени. Так что девке точно бы не поздоровилось.
Главное, чего они к ней прицепились? Она ж одно слово, что в коровнике работает, сама как телёнок ещё. Формы, правда, у неё развились заметные, мать точно переплюнет, но в голове-то ветер ещё гулял. Впрочем, этим строителям дела не было, что там у неё в голове творилось. Приспичило, значит надо давление сбросить.
Здоровые мужики, ясно дело, физиология, но эти-то, во-первых, по-звериному всё делали – иди сюда, задирай юбку и всё такое. А, во-вторых, ведь взрослых и одиноких баб, таких, как Алевтина, в селе было немало. Они бы, может, и сами не прочь поразвлечься да побалдеть, а этим вдруг малолетку вынь да полож. Было и ещё одно соображение. Если не можешь свои животные инстинкты в узде держать, то и получай, как пёс шелудивый.
В общем, я за девушку вступился. Прям петля какая-то… Здесь вступился, там вступился с разницей почти в пятьдесят лет. По затылку опять же и там, и тут… Правда Галка в меня не стреляла и оружия при себе не имела, не считая своей натуральной красоты…
Что любопытно, у Галины этой, помимо матушки, гром-бабы Гавриловны, имелся отец, тощий и застенчивый алкоголик, вернее сказать, тихий выпивоха по прозвищу Стаканыч. Вообще-то он был Степанычем, но меткий на язык народ переделал его настоящее отчество, и так и приклеилось, Стаканыч, да Стаканыч.
В деле воспитания дочери и соблюдения ею норм морали Стаканыч был совершенно бесполезен, вот его супруга и принимала огонь на себя. А вчера ещё и я немного огня принял.
Пока я уродов к порядку призывал, вступившись за неё, она сразу смылась, разумеется, чем вызвала буквально ярость Мурадяна, потому что из-за меня его законная добыча сорвалась с крючка.
Вид он имел грозный и противоречить ему, здоровому мужику, мало кто решался, даже из коллег-шабашников. А тут студентик какой-то выискался. Вот он и вспылил. Слово за слово, направление беседы быстро сместилось в сторону обсуждения личностей и, когда он попытался прикоснуться рукой к моему лицу, получил по рогам.
Я кое-какие приёмчики уже знал, конечно, но до пика мастерства был ой, как далёк, правда имел дерзость да ещё и веру в справедливость. Вот и дал между глаз этому козлу. Второй убежал, а я несколько раз удачно прописал Мурадяну по фейсу.
И пока я прописывал, второй сбегал за угол, нашёл палку, дубину настоящую, и сзади меня оглоушил. Хорошо, что не арматурина ему под руку попалась и хорошо, что тут уже Ромыч подоспел. Кто-то ему свистнул, что за клубом неравный бой завязался. Так что добивал неприятеля он уже сам, потому что я после удара по затылку прыть поубавил.
Ну, там набежали деревенские и наши парни, будущие инженеры, гордость нации. Из шабашников тоже кто-то подтянулся. Богатыри пошумели, но в бой всех против всех противостояние не переросло. Мурадян, отступая, выкрикивал страшные проклятья и обещал чудовищные кары. Вчера слова так и остались словами, а вот сегодня намечалось продолжение после того, как подлил масла в огонь в медпункте.
– Так, ребята, машины пришли! – в помещение вошла Инна Юрьевна, физичка, куратор нашей группы. – Выходим! О, Стрелец, ты вернулся? У тебя освобождение от работ?
Тогда она казалась нам взрослой тёткой, а сейчас глянул, девчонка совсем, тридцать пять лет и послали с такой ватагой. Тут ещё и шабашники эти. Правда присутствовал где-то поблизости и замдекана, но, по большей части, незримо. Он был дядечкой в годах, и всей этой уборочной чепухой не особенно интересовался.
– Юдин, – крикнул кто-то. – Не забудь, ты сегодня картошку для нас заготавливаешь.
– Помню. А дрова подготовили?
Меня, естественно, в поле не взяли, да, честно говоря, надо было полежать. Голова болела, самочувствие было не на пятёрочку. Поэтому я сразу пошёл в душ, постоял под горячей водой, переоделся в чистое и завалился в постель. Ну… не сразу.
Сел на кровать сначала, посидел, посмотрел вокруг. Повспоминал ещё молодость свою безвозвратно ушедшую, попрощался с воспоминаниями о счастливых временах и только потом лёг и опустил голову на подушку. Аккуратно, чтобы не потревожить рану.
На животе лежать было невозможно из-за провисшей сетки, и я долго не мог выбрать удобное положение, но, наконец, умостился. Закрыл глаза с мыслью о том, что здорово было побывать в молодости. Правда ничего хорошего сделать я не успел, ну хотя бы на ребят посмотрел.
Я не сомневался, что когда проснусь, ситуация будет совсем другой и ничего хорошего от пробуждения не ждал. Но и не спать было нельзя, требовалось хотя бы немного восстановить силы, чтобы этот сон не стал последним.
После пробуждения мне предстояло разобраться с делами в Москве. Поэтому я закрыл глаза и практически мгновенно нырнул в темноту. А когда вынырнул… по-прежнему лежал в неудобной позе в бывшей казарме в селе Красноперниково.
И это было уже интересно. Нет, существуют, конечно, различные экзотические идеи типа солипсизма, в котором считается, что весь мир – лишь плод человеческого воображения, но это же хрень, в которую никто всерьёз не верит. Нужно было поискать более правдоподобное объяснение.
Я снова сел на кровати. Вернулись ребята с поля, они, похоже, и разбудили. В существующей реальности ровным счётом ничего не изменилось, кроме того, что я чувствовал себя намного лучше. Вот что значит молодость и немного сна.
